Чтение онлайн

О втором разговоре императрицы с Екатериной известно только, что он был вполне доброжелательным. О высылке Понятовского в Польшу было как-то забыто.

Несколько слов от автора: хороша исповедь, если ты просчитаешь заранее, в чем надобно каяться, а о чем умолчать, мало того – ты точно знаешь, что содержание исповеди будет подробно пересказано нужному человеку. Главное, что сама Екатерина не видит в этом ничего зазорного и откровенно пишет об этом в своих «Записках». Впрочем, в вопросах веры Екатерина обладала, выражаясь в духе Достоевского, «большой широкостью», то есть никогда не была строга. Видно, из такого материала и делаются великие правители.

Когда арестовали Бестужева, она на глазах своего камердинера Шкурина сожгла все свои записки, документы, даже счетоводные книги, «все, что имело вид бумаги». Шкурину она сказала: «Будут спрашивать мои счета, скажешь, что я все сожгла». В огонь пошли и письма, которые могли ее полностью скомпрометировать, – ее переписка с английским посланником Вильямсом.

Переписка эта попала в Россию из Англии, и в 1864 году Александр II передал ее в Государственный архив. Письма Вильямса подлинные, ответные письма Екатерины – в копиях. Кроме того, переписка выглядит словно она идет между двумя мужчинами. Это дает возможность некоторым исследователям сомневаться в материале – не подделка ли! Что об этом говорить? «Слово о полку Игореве» до сих пор предмет спора, а «Слово…» живет, его и в школах проходят.

Тема «спорных» писем, их стиль, настроение, круг интересов выдают в них Екатерину. Легко объяснить, почему ее письма остались в копиях. По просьбе великой княгини (о чем не раз упоминается в переписке) Вильямс возвращал Екатерине ее письма, но, как истый дипломат, не забывал снимать с них копии. Екатерина об этом не подозревала. В своих «Записках» она ни словом не обмолвилась об активной переписке с английским посланником. Свои подлинные письма она успела сжечь на глазах у камердинера Шкурина.

Писем много, а срок их написания небольшой, четыре месяца осени 1758 года. Понятовский был тогда в Польше, Екатерина была предоставлена себе самой и очень задумывалась о своей будущей судьбе. Вильямс был опытный дипломат, он умел разговорить собеседника, направить его мысли по нужному ему курсу. И сама того не ведая (а может, ведая), великая княгиня выбалтывала сведения о намерениях правительства в отношении других государств, сообщала о своих беседах с главнокомандующим Апраксиным, о том, как и о чем обмолвился Бестужев. Ничего особенно важного она знать не могла, но излишняя откровенность с дипломатом враждебного государства, безусловно, заслуживает порицания.

В ту осень императрица очень болела, и вопрос о ее смерти и смене правления висел в воздухе. С давних пор на Руси пересуды о здоровье царствующих особ и их семей караются очень жестоко. Хорошо, если ссылка в собственное имение, а не в монастырь или в Сибирь. В переписке с Вильямсом здоровье Елизаветы обсуждалось постоянно, причем часто Екатерина позволяла себе неуважительный тон по отношению к императрице. Чего стоит, например, такая фраза: «Ох, эта колода! Она просто выводит нас из терпения! Умерла бы поскорее!»

Кроме того, в письмах Екатерина подробно, детально, с пунктами намечает план своего поведения в случае смерти Елизаветы и смены власти. Если бы любое из этих писем попало в руки императрицы, Екатерина была бы не просто выслана из страны, но подвергнута серьезному наказанию. Понятно, что она очень рисковала, ведя свой разговор с Елизаветой. Но выиграла, приобретя опыт большой политической игры.

Страсти при дворе утихли, и свидания Понятовского и Екатерины возобновились. Чувствуя себя на вершине успеха, влюбленные были не просто смелы, но беспечны. Иначе с Понятовским не случилась бы «эта неправдоподобная история», стоившая ему огромных, почти смертельных переживаний. По легкомыслию сам он считал, что все кончилось хорошо. Однако эта истории сыграла существенную роль в его отъезде из Петербурга. О случае в Ораниенбауме (27 июня 1758 года) столько раз рассказывали в литературе! Перескажу ее и я.

Екатерина в Ораниенбауме лечилась водами (очень популярное в XVIII веке занятие), Понятовский жил в Петергофе. «В эту роковую ночь» он поехал к обожаемой в обычной извозчичьей карете со слугой на запятках. Неожиданно в саду ему повстречалась веселая компания во главе с великим князем и Воронцовой. «Кто это едет?» Слуга ответил как велено: «Портного к ее высочеству». Воронцова засмеялась в ответ – а не поздновато ли для портного? Ух, обошлось! Но на обратном пути Понятовского окружили солдаты и потащили к великому князю. Петр узнал Понятовского. Бедного графа потащили куда-то к морю, он уже приготовился к смерти, но его привели в какое-то помещение. Дальше пошел такой разговор: «Какие у вас отношения с моей женой?» Понятовский описывает эту сцену по-французски. В вопросе великого князя присутствует многоточие. Видимо, во французском языке просто не было слова, знакомого русскому уху, то есть вопрос был задан в очень грубой форме. Как настоящий джентльмен, Понятовский ответит отрицательно: мол, любовных отношений нет. «Говорите правду, – настаивал Петр, – если вы сознаетесь, все устроится отлично, если станете запираться, вам будет плохо». «Я не могу сознаться в том, чего нет», – упорствовал Понятовский.

Ну-ну… Петр вышел, оставив графа одного с караулом. Через два часа томительного ожидания появилась Тайная канцелярия в лице Шувалова. «Вы должны понимать, граф, – сказал Понятовский, – что в интересах двора важно, чтобы все окончилось с наименьшим шумом. Мне нужно поскорей отсюда удалиться». Шувалов нашел эти слова разумными. Через час карета умчала Понятовского в Петергоф.

Два дня полной неизвестности были мучительны, но на третий – в день именин великого князя – он получил от Екатерины записку: мол, все благополучно, я переговорила с Воронцовой, встретимся на балу. Вечером на балу Понятовский решился пригласить Воронцову на танец.

– Вы можете сделать кого-то счастливым, – шепнул он ей.

– Это уже почти устроено, – улыбнулась фаворитка. – В полночь отправляйтесь с Нарышкиным в павильон Монплезир, где живут их высочества.

Понятовский воспользовался советом. С собой на всякий случай он взял сопровождающего – графа Браницкого, потом и Нарышкин подошел. На пороге павильона их встретил великий князь с Воронцовой.

– Ну не дурак ли ты? – сказал он, обращаясь к Понятовскому. – Почему сразу мне не доверился? Не было бы никакой ругани.

Понятовский рассыпался в комплиментах, шутил, подлизывался, как мог. Петр был благосклонен, смеялся, а потом вдруг вышел и вскоре явился, ведя за руку заспанную жену, одетую кое-как и в туфлях на босу ногу. А дальше была веселая пирушка. «И вот мы все шестеро, словно ничего не случилось, стали болтать, смеяться и выделывать тысячи шалостей с фонтаном, который был в салоне. Разошлись не ранее четырех часов утра».

Подобные встречи вчетвером, Понятовский с Екатериной и Петр с Воронцовой, происходили потом четыре раза: вначале ужинали, беседовали, смеялись, а потом расходились по своим комнатам. Уходя с Воронцовой, великий князь неизменно говорил: «Ну, дети мои, теперь мы, я думаю, вам больше не нужны». Вот такая история, такие вот нравы.

Вскоре Понятовский был отозван в Польшу. Ехал на время, уехал навсегда. Он увиделся с Екатериной только через тридцать лет, но об этом позднее. В Варшаве молодой граф был очень благосклонно принят и королем, и двором. Красавицы сходили по нему с ума. Матушка уже подыскала ему невесту – такая пригожая, прелестная, знатная и богатая, первая красавица Польши – девица Оссолинская. Но сын только отмахивался. Он строчил письма в Россию. Вильямса уже не было в Петербурге, он уехал еще до ареста Бестужева. Роль почтового голубя взял на себя доброжелательный Иван Иванович Шувалов.