Чтение онлайн

Здислав Антонович был библиотекарем Химического общества, тогда все должности по обществу бесплатно выполняли члены общества: библиотекарь – Погоржельский, казначей – Николай Николаевич Соковнин, тоже ученик отца, бывавший у нас по субботам, ученый секретарь – В. Е. Тищенко, в качестве его помощника были молодые члены общества. Редактором журнала Общества в течение ряда лет до 1900 года был Н. А. Меншуткин, а с его уходом Алексей Евграфович занимал этот пост до самой своей смерти, помощником у него был К. И. Дебу, а с 1917 года – Степан Николаевич Данилов [172] , который после смерти Алексея Евграфовича заменил его на посту ответственного редактора «Журнала общей химии», как с 1930 года стал называться «Журнал Русского химического общества».

Знавшая хорошо французский и немецкий языки, Александра Иосифовна помогала Здиславу Антоновичу в его работе по библиотеке: в составлении картотек, переписывалась с заграничными корреспондентами, переводила ему необходимые для его научной работы статьи.

Наступил новый 1903 год. У нас появилась новая учительница русского языка Анастасия Ивановна Беляева. Мы от этого только выиграли. Анастасия Ивановна была прекрасным педагогом и очень хорошим человеком, мы ее очень полюбили. Она преподавала русский язык в народном училище, где-то на рабочей окраине, как будто в районе Путиловского завода. Она нам часто рассказывала о своих учениках и говорила, что ей гораздо больше нравится заниматься в училище, чем гимназии. В училище дети рабочих занимаются с таким интересом, так стремятся к знанию, а гимназисты сплошь и рядом относятся к учению безо всякого интереса и думают лишь о шалостях и о том, как бы досадить учителю. Идея нашей домашней школы ей очень понравилась, и она с удовольствием согласилась заниматься с нами. В конце Великого поста на Страстной неделе мы говели в Университетской церкви, она помещалась на третьем этаже, напротив актового зала. Она была небольшая, но очень светлая и чистая, пол был устлан коврами, впереди по бокам располагались два клироса, отделенные белой деревянной решеткой, к которым были прикреплены хоругви, две ступени амвона, за ними – золоченые царские врата, над ними – изображение Тайной вечери, перед которым всегда горит лампада.

С нами ходила всегда Мария Федоровна, Андрюша и мальчики Тищенко, достигшие соответствующего возраста. Первый раз мы шли в церковь в вербную субботу, каждый держал в руке пучок вербы. Посередине церкви стоял большой чан с вербами, после службы батюшка подходил к чану и наделял каждого из приходивших прихожан несколькими веточками вербы, предварительно кропил святой водой. Дома все эти вербочки ставились в банку с водой.

На следующий день, в Вербное воскресенье, мы ходили к обедне и ко всенощной. С понедельника начиналась говенье. Утром шли в церковь на часы. Священник в черной ризе читал великопостные молитвы. Для чтения молитвы святого Ефрема Сирина он выходил на середину церкви, все становились на колени, два или три раза во время чтения молитвы батюшка становился на колени. Во время службы три человека певчих выходили на середину церкви и пели длинную молитву, торжественно и грустно звучал ее напев. Служба была длинная, продолжалась около двух часов. Вечером к 7 часам шли ко всенощной, эта служба была короче, народу в церкви была немного, только говельщики, кроме подростков были и взрослые. Каждый год одновременно с нами говел Советов [173] , а наши отцы не говели и никто из знакомых мужчин не бывал в это время в церкви. Во вторник были те же службы, в среду после часов мы исповедовались. Перед клиросом ставили маленький столик, диакон записывал на нем идущих к исповеди; часть клироса загораживали ширмой, там сидел батюшка и исповедовал. Вечером опять шли к вечерне, а в четверг утром шли к обедне причащаться.

К этому дню шили нам всем новые платья, мне шили или из белой кисеи на голубом шелковом чехле, или пикейное белое с голубым шелковым поясом. Настроение было торжественное, праздничное, обедня была длинная, приходили домой только к завтраку. Вечером шли слушать двенадцать Евангелий. Раньше, когда я еще не говела, мы с матерью зажигали лампадку перед небольшой старенькой иконой, которая висела у меня в детской, садились и читали двенадцать Евангелий – отрывки из всех четырех Евангелий, в которых говорится о страстях Христовых. Все берут с собой эти выдержки из Евангелий в церковь, стоят с зажженными свечами, священник читает очередной отрывок, а молящиеся следят по своим книжечкам. После службы выходят на улицу с зажженными свечами и стараются донести горящую свечку до дома, всячески охраняя маленький огонек от ветра. Дома этим огнем зажигали лампадку. В пятницу опять ходили утром и вечером в церковь, утром прикладывались к плащанице, изображавшей умершего Христа. Плащаницу всегда убирали живыми цветами. Вечером была очень красивая служба и крестный ход, это ходили «Христа хоронить».

На этом обыкновенно заканчивали говенье, в субботу утром уже не ходили в церковь. В пятницу вечером после церкви я обыкновенно помогала матери делать пасху: растирала масло добела, смешивала желтки с сахаром, ваниль – с сахарной пудрой, строгала миндаль. В субботу днем красила с отцом яйца. С этого года меня стали брать в церковь к заутрене. К заутрене ходили отец, Мария Павловна и я; мать не ходила в церковь, а домработницы (их теперь было у нас две – кухарка и горничная, так как такая большая квартира требовала много времени на ее уборку) оставались готовить праздничный стол для разговения, в церковь они шли к ранней обедне, когда мы возвращались.

Церковь была полна, когда мы приходили в начале двенадцатого, там было очень душно, мы стояли обыкновенно на площадке перед церковью, которая тоже наполнялась празднично одетым народом. Отец был в сюртуке и белом галстуке, я надевала сшитое к причастию платье, Мария Петровна тоже была нарядная. Все стояли со свечами, из церкви слышались возгласы священника и пение певчих, на площадке царила торжественная тишина. Наконец, минут за десять до двенадцати выходил из церкви крестный ход: шли священники, диаконы, певчие за ним несли хоругви, шел народ, все со свечами, на площадке становилось свободнее; мы не ходили с крестным ходом. Я с волнением ждала того момента, когда покажется возвращающийся крестный ход и все ближе и ближе слышно будет ликующее пение пасхального тропаря «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Закрытые в церковь двери открываются, священник останавливается около них и обращается к присутствующим: «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе», – хором отвечают ему.

Шествие направляется в церковь, а на площадке начинают христосоваться. Из церкви доносится несмолкаемое пение торжественных и ликующих пасхальных напевов, на душе так хорошо и так радостно, испытываешь особенное, незабываемое чувство.

Служба кончается, одеваемся и идем домой, где нас ждет празднично одетая мать, приходят Тищенко, садимся за стол, все веселы, все довольны. За окнами темная безлунная пасхальная ночь, отчетливо видны пылающие факелы по углам крыши Исаакиевского собора. Так свежи, так искренни были переживаемые чувства, но прошло немного времени, и молодой пытливый ум своим беспощадным анализом навсегда разрушил детскую веру. Очарование Страстной недели и пасхальной ночи осталось в памяти светлым видением прошлого.

Вскоре после Пасхи, как всегда, начались экзамены, прошли, как всегда, хорошо, перешли в четвертый класс. Таня уехала в Павловское, Коновалова – в Забаву, мы стали собираться в Безо. Как-то раз после обеда, за чаем, отец рассказал нам, что этой весной окончил Высшие женские курсы его курс, и среди выпускниц есть одна очень способная девушка – Мария Маркеловна Домброва, которую он устроил на работу в лабораторию Министерства финансов к Михаилу Григорьевичу Кучерову [174] . Лето ей придется проводить в городе, квартира у нас в саду, Марии Павловне одной скучно, так вот он хочет предложить Мария Маркеловне пожить летом у нас. Никто не сделал никаких возражений, в глубине души мне это показалось немного странным, но я не обратила на это сообщение никакого внимания. Через несколько дней Мария Маркеловна пришла к нам знакомиться. Это была среднего роста девушка с гладко причесанными волосами, с заколотой сзади косой, в юбке и скромной кофточке с белым воротником. Она поблагодарила за приглашение, выпила чашку чая, договорилась с Марией Павловной о дне переезда и ушла. Вскоре мы уехали в Безо, а Мария Маркеловна поселилась у нас с Марией Павловной. Кроме них в комнате для домработницы ночевал Василий Ломакин, карауливший лабораторию и квартиру. После работы Мария Маркеловна обедала дома вместе с Марией Павловной, а потом шла в лабораторию к Алексею Евграфовичу продолжать свою научную работу. Летом в лабораториях всегда кто-нибудь работал. В этом году там работал Владимир Андреевич Мокиевский [175] , в своей лаборатории заканчивал докторскую диссертацию В. Е. Тищенко, работала и другая молодежь в других лабораториях; работавшие заходили друг к другу передохнуть, поболтать, слышались смех и шутки, даже тихий и молчаливый Тищенко весело шутил.

Возвращаясь из лаборатории, Мария Маркеловна пила вечерний чай с Марией Павловной. Мария Павловна всегда была пунктуальна и педантична: чай подавался строго в определенное время, но она одна его не пила, дожидалась Марию Маркеловну. На почве этого чая между ними возникали разногласия, Мария Маркеловна не привыкла так строго соблюдать режим дня, она жила всегда одна и не придавала значения тому, будет она пить чай в девять или в половине десятого. Кроме того, не всегда можно было закончить работу в точно назначенный час, к тому же, помимо всего прочего, существовали особые обстоятельства, благодаря которым Мария Маркеловна иногда сильно запоздывала к чаю или вообще его не пила.

Она еще раньше была знакома с Владимиром Андреевичем Мокиевским, оба они преподавали в Смоленской школе для рабочих. Они иногда уходили из лаборатории не домой, а шли гулять, и тогда, конечно, было не до чаю. Мария Павловна, не дождавшись компаньонки, пила чай одна, а по возвращении Марии Маркеловны высказывала ей свое недовольство. Иногда Марии Маркеловне удавалось устроить себе среди недели свободный день, и тогда они с Владимиром Андреевичем уезжали за город. Но в общем они жили довольно мирно, много времени проводили вдвоем.

Этим летом в окно одной из наших комнат влетел кенарь. Мария Павловна посадила его в клетку и послала Василия узнать – не улетел ли у кого-нибудь кенарь во дворе. Во дворе владельца кенаря не оказалось, и он остался жить у нас. Пел он замечательно хорошо. Клетка с ним стоял у меня в комнате, он вообще много пел, но особенно усердно он распевал во время уроков английского языка. Стоило нам с Miss Violet начать разговаривать, как молчавший до того кенарь начинал петь и пел все время урока. Отец смеялся и говорил, что английский язык – это птичий язык. Разговоры на французском и немецком языке не производили такого стимулирующего действия на пение кенаря. Он много лет прожил у нас и пел все так же хорошо.