Чтение онлайн

Фото 36. Ученицы гимназии с учителями перед выпуском. 1908 г.

Наконец все экзамены закончены. Последний экзамен пришелся на субботу. Вечером у нас собрались гости: пришли Мария Маркеловна, А. И. Погоржельская, Елизавета Евграфовна, ученики отца. Мать сидела на своем месте во главе стола около окон, я сидела на противоположном конце; во время ужина пришла Липа и сказала мне, что только что закончился педсовет и распределили медали. Золотые медали получили: Гуммель, Додонова, Коновалова, Леви, Фаворская, Шевырева, Шлезингер и Щукарева. Серебрянные: Грот, Ленц и Старынкевич. Не садясь за стол, Липа все это мне рассказала, все стали меня поздравлять (фото 36).

Матери очень хотелось доставить мне удовольствие, отцу хотелось показать мне Павлово и самому побывать там и посмотреть имение, которое Андрей Евграфович купил на противоположном берегу Оки. Здоровье матери было не хуже обычного, таким образом, препятствий к нашей поездке не было, и вопрос был решен положительно. Мне сшили новое платье, купили для дороги несессер, складное зеркало, дорожную сумку с ремнями через плечо и шелковый шарф – завязывать волосы на пароходе, чтобы они не трепались от ветра. Отец купил себе две летних цветных рубашки с белыми отложными крахмальными воротничками и цветные пестрые галстуки к ним, взял билеты до Рыбинска и купил на дорогу белорыбицы, я ее раньше никогда не ела, она оказалась такой вкусной и нежной, что таяла не только во рту, но и на пергаментной бумаге, в которой была завернута. С матерью мы простились очень нежно, обещали часто писать друг другу. Ни та, ни другая мы не плакали, у матери только выкатились две слезинки, когда она смотрела из окна на наш отъезд. Нас провожало много народа: Федор Васильевич, Мария Маркеловна, Мария Павловна, А. И. Погоржельская, Николай Николаевич, Ж. И. Иоцич. Многие потом приходили навещать мать и рассказывали подробно о нашем отъезде. Мария Маркеловна нашла, что я была очень серьезная на вокзале, и отец старался меня рассмешить; и она, и А. И. Погоржельская нашли, что отец был очень нарядный, даже элегантный. Когда к ней пришел Федор Васильевич, мать спросила его, нашел ли он отца нарядным, на что он ответил, что не заметил этого, так как смотрел все на Таню: «17 лет – красивый возраст, как хотите! И этот возраст моя слабость, не могу удержаться, чтобы не поднести красную розу, хотя мне-то симпатизируют особы совсем другого возраста». Он сказал также, что я из всех провожающих смотрела только на Марию Маркеловну, остальных, то есть кавалеров, не замечала – совсем еще юная (фото 37)!

Фото 37. Татьяна Алексеевна Фаворская. 1908 г.

Во все время нашей поездки, продолжавшейся около двух недель, мы с матерью писали друг другу письма почти каждый день. Моих писем не сохранилось, а письма матери я храню до сих пор, это единственные письма, которые она мне писала, так как мы с ней больше на такой срок не расставались. Какие это хорошие письма! В них описываются всего лишь ее ежедневные занятия, в них нет многословных, красноречивых выражений любви, но тем не менее они все проникнуты горячей любовью ко мне и к отцу, в них сказывается ее милый, кроткий, самоотверженный характер, чувствуется, что она живет только для нас, но и посторонним она всегда готова пойти навстречу. Вместо того чтобы отдохнуть без нас от хозяйства, она кормит обедом и Вячеслава Евгеньевича Тищенко, и Живоина, и Ганешина, «кто без семьи, кто без прислуги, всех надо приветить». А как радуется она моим письмам и тому, что я вижу красавицу-Волгу, которую она всегда хотела посмотреть, но так и не повидала.

Приехав в Рыбинск, мы взяли с отцом двухместную каюту первого класса на пароходе общества «Самолет». Наш пароход назывался «Достоевский». Пароходы этого общества все были окрашены в бледно-лиловатый цвет и назывались все по именам известных русских писателей. Чистая, удобная каюта, мягкие койки, большое окно с деревянным жалюзи для защиты от солнца и от посторонних взглядов. Как хорошо сидеть на палубе или у открытого окна и смотреть на проплывающие мимо берега. С одной стороны – живописные деревни и древние города на нагорном берегу, на луговой стороне селений меньше, зато больше зелени, на остановках ветерок доносит оттуда запах цветов и трав, а по вечерам в прибрежных зарослях заливаются соловьи. За кормой парохода летают чайки и ловят в бурлящей воде кусочки хлеба, которые им бросают пассажиры. Вот пароход замедляет ход, приближается пристань, протяжно гудит гудок.

Кроме пассажиров, наш «Достоевский» везет в трюме разный груз. На пристани грузчики уже ждут прибытия парохода. На них надеты рабочие жилеты, подбитые на спине войлоком или ватой, к поясу на веревке привязаны большие крюки. Сходни спущены, грузчики устремляются на пароход, они разгружают прибывший груз, другие грузят новый. Ловко вскидывают они громадные мешки, целые штабеля которых возвышаются на пристани, и, придерживая их крюками, легко взбегают по сходням. На пристани толпится народ, пассажиры входят и сходят, тут же бабы и ребята предлагают свой товар: молоко, ягоды, цветы. Глаза разбегаются при виде всей этой суеты, этой пестрой толпы, шума, говора, смеха. Погода прекрасная, солнце светит, вода сверкает и переливается на солнце. На воде не жарко, в особенности во время движения парохода, постоянно дующий ветер умеряет жару.

Но вот и Нижний Новгород. Красиво раскинулся он на высоком берегу Волги при впадении в нее Оки. Пароход наш пришел туда к вечеру, сойдя на берег, мы направились к Селивановским, которые были предупреждены о нашем приезде. Михаил Иванович Селивановский был мужем сестры В. Е. Тищенко, Веры Евгеньевны. Михаил Иванович изредка приезжал по делам в Петербург; большой и грузный, с лицом, заросшим черной бородой и с усами, он производил впечатление медведя, работал он фабричным инспектором. Сын его, Дмитрий, учился в Петербургском университете и часто бывал у Тищенко, он проучился в Университете не меньше десяти лет, пока не женился. У Селивановских жила мать Вячеслава Евгеньевича и Веры Евгеньевны – старушка Анастасия Дмитриевна. Ее я хорошо знала, она почти каждый год приезжала к сыну на месяц – на два и обшивала внуков, шила им костюмчики и верхнюю зимнюю одежду – ватные штаны и куртки, вязала всем рукавички, один раз, помню, связала и мне. Анастасия Дмитриевна была маленького роста. Елизавета Евграфовна называла ее мамочкой, но отношения у них были прохладные, приходя к матери, они частенько жаловались друг на друга.

Сначала мы собирались из Нижнего поехать прямо в Павлово, но потом нам так понравилось на Волге, что мы решили переночевать в Нижнем, а на следующий день поехать в Казань. Селивановские жили на Тихоновской улице, улица эта действительно была тихая, никто почти по ней не ездил. К небольшому двухэтажному дому примыкал тенистый сад, огороженный глухим дощатым забором, типичный провинциальный уголок того времени. Встретили они нас очень радушно, напоили чаем и уложили спать, я ночевала на диване в гостиной. На следующий день по случаю воскресного дня и нашего приезда хозяйки угощали пирогами, один был с рисом, другой – с зеленым луком и яйцами. У нас таких пирогов не пекли, я была небольшая охотница до лука и предпочла пирог с рисом, отец же с удовольствием поел лукового пирога.

Целый день ходили мы по Нижнему, отец показал мне гимназию, где он учился, красивые виды и памятные ему места, вечером мы сели на пароход и отправились в Казань. Казань расположена не на самом берегу Волги, река постепенно все дальше и дальше отходит от города. В Казани мы навестили Поленовых, они нам очень обрадовались, Таня тоже уже кончила экзамены, тоже получила медаль и даже по Закону Божию тоже получила пять с плюсом. Тане, конечно, очень помогла серьезная подготовка, полученная в нашей школе, а языки она знала гораздо лучше, чем ученицы провинциальной казанской гимназии. За три года, что мы не виделись, Таня сильно изменилась, она гораздо больше думала о кавалерах, чем мы с Липой. В Казани мы не задержались – в тот же вечер поехали обратно в Нижний, где пересели на окский пароход и поехали в Павлово. Сто верст до Павлова проехали быстро и в четыре часа утра покинули пароход. Село еще спало, мы решили посидеть на пристани, смотрели, как разгружали и нагружали пароход; когда он отправлялся дальше, грузчики в ожидании следующего парохода улеглись на мешках с мукой, аккуратно сложенных на пристани в виде высокого штабеля, и скоро звучный храп нарушил наступившую тишину.

Нам тоже хотелось спать, но красота раннего утра, вид Павлова, красиво раскинувшегося на высоком берегу, скоро прогнали сонливость. Запели петухи, залетали чайки над рекой, задымились трубы в павловских домах, народ просыпался; грузчики продолжали спать. Высоко поднявшееся солнце светило им прямо в лицо, но это ничуть им не мешало. Часов в шесть мы покинули пристань и пошли бродить по Павлову, перешли мост через Тарку, поднялись по длинной, довольно крутой улице, по которой отец так часто катался на лыжах, на санках и сбегал босиком к реке. Посмотрела я дом, в котором он родился и провел свое детство, побывали мы и около собора, в котором отец Евграф каждодневно служил обедню и всенощную, показал мне Алексей Евграфович и могилы родных в саду около собора. Затем пошли мы с ним на кручу, посидели там на скамейке, около которой земля была усыпана шелухой от подсолнухов, которые павловские обитатели лузгают там по вечерам и по праздникам. Вид оттуда был замечательный. Между тем наступило настоящее утро, можно было идти нанимать лошадей и ехать в Епифановку, имение Андрея Евграфовича, названное так в память наших предков, носивших такую фамилию.

Андрей Евграфович был присяжным поверенным (адвокатом) и общественным деятелем, он вступил в организованную после революции 1905 года партию октябристов, названную так в честь Манифеста 17 октября. Он мечтал попасть в Государственную думу и купил необходимое для земельного ценза количество земли в окрестностях Павлова, построил там дом на берегу небольшого озера, завел там хозяйство, устроил пасеку, которой заведовал опытный пчеловод. Пахотной земли там было немного, добрая половина имения представляла собой голые песчаные холмы. Когда-то они были покрыты сосновым лесом, но потом были хищнически вырублены, отдельные оставшиеся сосны отстояли так далеко друг от друга, что не могли обсеменить находившийся между ними сыпучий песок. Андрей Евграфович проектировал засеять эти пески сосной, но руки не дошли; если же не покупать эти холмы, то количества земли в Епифановке было недостаточно для ценза.

В последнем письме, которое мать нам послала, она писала, что выходила гулять в университетский сад, сидела там на скамейке и прочла манифест о роспуске второй Думы. При выборах в третью Думу Андрей Евграфович был избран как член партии октябристов (фото 38). Ко времени нашей поездки дом в Епифановке был уже построен, хозяйство налажено, и Андрей Евграфович звал нас и Тищенко посмотреть его имение. Почти одновременно с нами приехала в Епифановку Елизавета Евграфовна с Андрюшей, Володей и Митей. Они ехали туда по железной дороге до Горбатова, уездного города, ближайшего к Епифановке. Не помню, сколько верст было от Павлова до Епифановки, помню безотрадные печальные холмы с чахлыми сосенками, заливные луга с зарослями цветущего шиповника. Заслышав наши колокольчики, навстречу нам прибежал Андрюша. В каком он был виде! Глаза как щелки, лицо распухло, руки как подушки, около ногтей и на веках капельки крови – это его искусали комары и, особенно, мошки. Меня они тоже потом покусали, но все-таки не так ужасно, а на отца их укусы не действовали, – должно быть, правда, в детстве он их так усиленно кормил, что у него выработался иммунитет на всю жизнь.