Чтение онлайн

“"Конкретно термин означает владение чем-либо, на что данный человек претендует и осуществляет в мире, исключая любого другого индивидуума". В широком смысле это означает все, чему он придает ценность и на что имеет право, оставляя за всеми остальными такие же преимущества. В первом случае земля, товары или деньги называются его собственностью... В последнем случае человек – собственник своих взглядов и свободы их распространения. Особую ценность представляют его собственность на религиозные убеждения и [c.20] продиктованные ими его профессия и тактика. Его драгоценная собственность – личная безопасность и свобода. Равным образом его собственность – свободное использование своих способностей и свободный выбор предметов, к которым он их применяет. Одним словом, если говорят, что кто-то имеет право на свою собственность, с равными основаниями можно сказать – он собственник своих прав”.

Весь пафос аргументации Мэдисона-Публия – устроить государство так, чтобы неравные способности приобретения собственности были надежно защищены. Иными словами – все должны иметь равные возможности становиться в конечном итоге более неравными и быть ограждены от поползновений со стороны исповедующих эгалитарные взгляды. При обсуждении конституции Мэдисон внушал: “Создавая нашу систему на века, мы не должны упускать из виду тех изменений, которые принесут новые столетия”. Очень предусмотрительно, ибо, по его словам, “рост населения неизбежно увеличит долю тех, кто будет трудиться, испытывая все тяготы жизни, и тайно вздыхать по более равному распределению ее благ... Симптомы духа равенства... уже достаточно проявились в ряде мест, что и предостерегает о грядущей опасности”.

В новейшем анализе философии конституции весьма компетентный американский исследователь П. Эйделберг задался целью проследить, проник ли термин “дух равенства” на страницы “Федералиста”. Ни в одной из статей его обнаружить не удалось, но осторожно сформулированный эквивалент наличествует – “фракция большинства”. Именно те, кто входят в нее, “тайно вздыхают” по лучшей доле. Эйделберг диагностирует их вздохи как элементарную зависть и подробно рассматривает ее социальные последствия: “Зависть в нейтральной форме означает тоску по преимуществам другого. В негативной форме это чувство смешивается с недоброжелательством или недовольством к имеющему эти преимущества. В любом случае объектом зависти могут быть богатство, положение или даже характер другого. Но зависть – качество, отличающее не только индивидуумов, она может охватить целый класс. Больше того, конечная цель зависти – в содружестве с уравнительным духом – сделать всех равными, сведя [c.21] их до уровня посредственности... Коль скоро, по Мэдисону, главная угроза исходит со стороны фракции большинства, отсюда следует – защита различных и неравных способностей людей означает защиту лучших от попыток многих уравнять всех в посредственности”.

На чьей стороне лежат симпатии Публия – очевидно. Оторвавшись от трудов по созданию “Федералиста”, Гамильтон на конвенте штата, обсуждавшего ратификацию конституции, четко и ясно, хотя и парадоксально, сказал: “Взглянем на богатых и бедных в обществе... Где преобладает добродетель? Различие не в количестве, а в пороках, присущих разным классам. Преимущества в складе характера принадлежат богатым. Их пороки, вероятно, в большей степени содействуют процветанию государства, чем пороки бедняков, и в меньшей степени отдают моральным разложением”. Расшифровывая генеральное суждение Гамильтона, Эйделберг выстраивает впечатляющие ряды пороков: у бедных – зависть, грозящая торжеством посредственности, у богатых – честолюбие, укрепляющее государство, и алчность, преумножающая его благосостояние15.

Преисполненные исторического оптимизма сочинители “Федералиста” были убеждены – время на стороне их идей, ибо конституционный конвент (где собрались “полубоги”, по мнению Джефферсона) предложил американскому народу наисовершенное государственное устройство. Растолковав наследие древних и значение собственности для стабильности общества, Публий очень подробно, говоря современным языком, рекламировал достоинства принципа разделения властей, сложной системы сдержек и противовесов. Пожалуй, большая часть статей “Федералиста” в той или иной мере касается этой тематики. Зачем столько хлопот? Наверное, с разумной степенью точности указал на причины этого тот, кто, хотя и творил совсем недавно, в середине XX века уже вошел в число классиков американской политологии, – Ричард Хофштадтер. Его книга “Американская политическая традиция и люди, создавшие ее” увидела свет в 1948 году. [c.22]

Как и Ч. Бирд, он работал на крутом повороте мировой истории, книгу написал в 1943–1947 годах совсем молодым человеком, и ему, наверное, уже по этой причине импонировали изумительные эссе молодых авторов “Федералиста”. С азартом молодости он попытался при анализе идей отцов-основателей “отразить социальную критику тридцатых”, при которой “американская политическая традиция рассматривается с достаточно левой точки зрения”. Идейное наследие отцов-основателей, отраженное и в “Федералисте”, он оценивал с большой долей реализма:

“Правительство, думали отцы-основатели, основывается на собственности. Люди, не имеющие собственности, не обладают необходимым положением в упорядоченном обществе, чтобы быть стабильными или надежными гражданами. Страх перед неимущими городскими массами был почти всеобщим. Джордж Вашингтон, Гувернер Моррис, Джон Дикинсон и Джеймс Мэдисон – все они говорили о своих тревогах по поводу городского рабочего класса, который когда-нибудь в будущем может подняться, – “люди без собственности и принципов”, как именовал их Дикинсон, и даже демократ Джефферсон разделял эти предрассудки. Мэдисон, исследуя проблему, вплотную подошел к тому, чтобы предвосхитить угрозу консервативному республиканизму со стороны как коммунизма, так и фашизма:

"В будущем громадное большинство людей не будет иметь не только земельной, но и собственности вообще. Общее положение либо объединит их – в результате права собственности и свобода общества не будут в безопасности в их руках, – либо, что более вероятно, они превратятся в орудие богатства и честолюбия, что создаст равную опасность с другой стороны"”16.

В многоводном потоке американской историографии книга Р. Хофштадтера, пожалуй мало уступающая по значимости труду Ч. Бирда, останется в обозримом будущем надежной лоцией, позволит избежать гибельных идейных водоворотов, в которых утрачивается здравый смысл и рассудок подменяется страстями. Против чего [c.23] подчеркнуто и многократно предостерегал комментатор трудов отцов-основателей Публий.

В восьмидесятые годы в рамках программы “Декада изучения конституции” Американского института предпринимательства избранные ученые США обратились к узловым проблемам, поднятым в “Федералисте”, и их значению для сегодняшнего дня. Феномен совсем не новый, диалог прошлого и настоящего под пером историка имеет перманентный характер, в сущности, это его профессиональный долг. Одновременно отсекается то, что почитается цеховым большинством излишним. Заключая второй том упомянутых исследований института под многозначительным названием “Насколько отвечает капитализму конституция?”, его сотрудник С. Миллер, недавний филолог, пробуя силы как историк, обратился к недавним трудам Л. Гудвина, большого знатока американского популизма. “Гудвин, – нашел Миллер, – сравнивает планы отцов-основателей с планами Ленина в 1917 году. Как большевики опрокинули демократический режим Керенского, точно так и отцы-основатели низвергли демократический режим конфедерации. Гудвин заявляет: “Предвосхитив Ленина на сто двадцать лет, они во имя своего понимания политических ценностей решили, что демократической политике веры нет”. Гудвин доказывает, что консервативное “правление более или менее просвещенной элитой торговцев так же недемократично в своей основе, как создание Лениным идеологической элиты”.

Понимание Гудвином намерений отцов-основателей очень напоминает сказанное Чарлзом Бирдом семьдесят лет тому назад в книге “Экономическая интерпретация конституции” – отцы-основатели создали конституцию для защиты своих экономических интересов. Почти все американские историки отвергли анализ Бирда, сочтя его грубым и односторонним. Но Гудвин превзошел Бирда, который не доходил до сравнения отцов-основателей с Лениным. Но даже если отбросить гудвиновский анализ намерений отцов-основателей, в одном отношении Гудвин прав. Отцы-основатели не были сторонниками чистой или прямой демократии. Они стояли за представительное правительство, при котором “трезвый и здравый ум всего общества” должен “всегда возобладать”, но “народ как единое сообщество” [c.24] “полностью” отстраняется от “любого участия” в правлении17.

Гамильтон и Мэдисон утверждали это в совместно написанной статье 63 “Федералиста”. В отстранении народа от непосредственного участия в правлении, как видно из текста статьи, они усматривали величайшее преимущество сколачиваемой американской системы. Иными словами – не допустить митинговой стихии, несовместимой с упорядоченным правлением. Это укладывалось в XVIII веке в аксиому Дж. Джея – “люди, владеющие страной, и должны править в ней”18.

* * *