Чтение онлайн

1. Пытать, был ли у Александра Стефанов посол и заключён ли мир между Молдавией и Литвой?

2. В мире ли со Стефаном польский и венгерский короли?

3. Был ли у Александра посол Менгли-Гирея? Если был, то готов ли Александр выполнить условия хана?

4. В мире ли сейчас турецкий султан с Молдавией, Польшей и Литвой?

Пошлёшь ко мне Мамонова завтра по обеду. Пусть грамоты к Елене заберёт.

Уходил от государя Курицын с недоброй тревогой на сердце…

– Да не забудь! – кричал вслед государь. – Пусть передут Александру поклоны от меня, от Великого князя Дмитрия, от матери его Елены, от жены моей Софьи Фоминичны. Про себя же подумал: «А не попросить ли мне жёнку свою грамоту написать? То бишь, пусть мою перепишет, как свою. Пойдёт на это, значит, прозрела Софья, прощу её. На нет и суда нет».

Медленно тянулись дни опалы Софьи…

– Кто бы мог сказать, что так будет проходить золотая осень жизни моей, – думала царевна.

Утро она проводила в библиотеке, читая труды Платона в переводах Марсилио Фичино. Их привезли из поездки во Флоренцию братья Ралевы. Лежали без дела, да вот пригодились. После обеда закрепляла прочитанное с учёным греком Дмитрием Траханиотом.

– Пора бы за Аристотеля браться, – обычно говаривал в конце беседы Дмитрий.

– Рано, рано, – отвечала царевна, польщённая высокой оценкой. Под пыльным оком кардинала Виссариона она ещё в Риме прочитала всего Аристотеля. Платона в папской библиотеке не было. А как читать труды ученика, когда трудов учителя не освоила?

Едва дождавшись вечера, Софья надолго запиралась в опочивальне с духовником Митрофаном и врачом Николой Булевым. Говорила допоздна. А потом ещё долго горела свеча в опочивальне.

О каждом шаге царевны государю ежедневно докладывал князь Шастунов.

– Нешто одумалась? – вопрошал у себя Иоанн Васильевич. – А, может, всегда такая была, охочая до книг? Может, не доглядел за женой? Всё дела, дела.

Однако крепкие стены возвёл в опочивальне Софьи Фоминичны Фиорованти! На всякий случай государь приказал продолжать следить за женой.

А с той случилась нежданная радость. Письмо от брата, которое Софья рассчитывала получить через полгода, но никак ни за полтора месяца, тайком передал тверской купец вместе с подарками.

«Любезная сестрица, Великая княгиня Софья Фоминична, – читала царевна, уединившись от глаз людских. – Твоё письмо, которое ты направила с тверским купцом, торговавшим в Риме горностаями, нашло меня довольно быстро, всего за три недели. Послы твоего мужа, Великого князя Иоанна, видимо, менее расторопны, чем люди торгового сословия – с дорогой до Венеции они управляются за три месяца. Но не в том речь. Благодарю тебя, сестра, за беспокойство о моей дочери. Слава Богу, она прислала мне весточку, и я гостил у неё в замке почти полгода.

Ты, Софья, пишешь о неком Фёдоре Курицыне. А я себе думаю, как может какой-то дьяк, по-нашему, чиновник, иметь влияние на государя своего. То, что ты пишешь о нём с такой большой озабоченностью, говорит мне о том, что твои опасения не напрасны, потому я взялся скоро выполнять твою просьбу. Хочу тебя огорчить. Желающих ехать в далёкую Московию среди местных философов не находится. Все они читают лекции в университетах, иные состоят на обеспечении богатых и именитых людей, покровителей разных искусств. Взять известного тебе Марсилио Фичино. Старик Козимо Медичи подарил ему имение в Кареджо под Флоренцией, рядом со своим. Души в нём не чает, сделал того учителем своего внука Лоренцо. Заказал ему переводы на латинский всех трудов Платона, достал древнегреческие рукописи, над которыми Фичино корпит денно и нощно. Его знаменитость достигла такого предела, что художник Доменико Гирландайо изобразил философа на фреске Благовещение Захарии в числе четырёх самых известных горожан Флоренции.

Да что я пишу тебе о Флоренции, когда ты ждёшь от меня помощи!

Дорогая сестра, Марсилио помнит о тебе и хотел бы помочь, да, говорит, стар стал для переездов. Из Флоренции в Болонью не хочет ехать. Что говорить о твоём Великом княжестве. Был у него талантливый ученик, граф Пико де Мирандола. Тот бы поехал, но его, к несчастью, отравили недруги и завистники. Кого ещё послать? – думал наш друг. Говорит, что кроме Пьетро Помпонацци, некого. Да вряд ли тот согласится. Читает лекции в Падуанском университете и пишет философский трактат о бессмертии души, он тоже не любитель ездить. Этот трактат Помпонацци нескоро закончит, но Марсилио Фичино любезно согласился попросить его выслать тебе основные постулаты своего учения.

За сим кончаю, твой брат Андреас. Поклонись от меня мужу своему, Великому князю Иоанну».

Прошло два месяца, и тот же тверской купец привёз Софье Фоминичне письмо из Падуи, написанное Пьетро Помпонацци. Вот что писал итальянский философ царевне:

«О, благородная госпожа Софья, деспина Цареградская, герцогиня Феррарская, Великая княгиня Московская. Я не имел чести знать тебя лично, но мэтр Фичино рассказал мне о тебе, о твоей жизни в Риме и о твоём смелом поступке – отъезде в далёкую и холодную Московию, где ты вышла замуж за государя Московии Иоанна. Поступок, на который решится не каждая благородная девица, взволновал меня, и я, отвечая на просьбу мэтра Фичино, высылаю тебе постулаты «Трактата о бессмертии души», ещё не оконченного, но уже вполне сформировавшегося как философское произведение. Но сначала о причине, побудившей написание его.

В те дни, когда я был мучим болезнью, находясь между небом и землёй, меня часто навещал брат Джироламо да Рагуза из Ордена братьев-праведников. Однажды, заметив, что я чувствую себя получше, он смиренно обратился ко мне: «Дорогой учитель, несколько дней назад, когда ты толковал нам Первую книгу «О небе», ты остановился на том месте, где Аристотель пытается доказать, что неуничтожимое и невозникшее суть понятия обратимые, и сказал ты, дорогой учитель, что точка зрения святого Фомы Аквинского относительно бессмертия души, хотя сама по себе истинна и неоспорима, однако же, по твоему мнению, никак не согласуется с суждением Аристотеля». Побеспокоившись, не будет ли его просьба мне в тягость, он попросил разъяснить ему, что я думаю на предмет бессмертия души, и каково об этом суждение Аристотеля. Итак, с Божьей помощью приступим.

Человек, на мой взгляд, обладает не простой, а многообразной природой, не определённой, но двоякой, и должен быть помещён посредине между смертными и бессмертными существами. Тем, что человек обладает способностями к росту и ощущению, которые не могут быть осуществлены, как говорил Аристотель, без телесного и тленного орудия, он причастен к смертности. Тем же, что он мыслит и желает, и что осуществляет, по словам Аристотеля, без помощи телесного оружия, доказывает отделимость и нематериальность души, а стало быть и её бессмертие, – он должен быть причислен к существам бессмертным.

Теперь отвечу на второй твой вопрос. О свободе воли и о том, должен ли отвечать Бог за зло, содеянное на земле, как простолюдинами, так и государями.

Я признаю свободу воли. Но, по-моему, гораздо меньшее зло – отвергать в нас свободу воли и оказаться рабами, нежели отвергать провидение и оказаться святотатцами. Есть два разумных утверждения, которые я хочу задать в форме вопроса. Бог или правит миром, или не правит миром. Если не правит, то какой же он Бог? Если правит, то почему же он правит так жестоко? Ты спрашиваешь: «Если Бог всё знает и может отвратить заблудшего от его заблуждений, то почему он не делает этого? И почему, если Бог не отвращает от заблуждений, то грех падает не на Бога, а на человека? Ведь это Бог дал душу, склонную ко греху, и омраченный рассудок соединил со страстями». Отвечаю тебе, благородная госпожа. Зло происходит из природы Вселенной, а не от справедливости или несправедливости Бога. Так как Вселенная содержит в себе всеобщее совершенство, то в самой её природе заключены столь великие различия. И то, что в частности представляется несправедливым, рассмотренное в отношении Вселенной, оказывается справедливым… Порядок Вселенной требует таких различий, при том что нет никакой несправедливости и несоразмерности в божественном провидении. Тем, что богатые угнетают бедных, не доказываются несовершенство и жестокость Бога, равно как и тем, что волк пожирает овцу, волка терзают псы, а псов – львы, ибо, хотя по отношению к частному это кажется несправедливым, по отношению к мировому порядку это не представляется таковым.