Фельдегеря генералиссимуса
Шрифт:
Вот они.
Неукоснительные кондиции
для всех поединщиков без различия, местный он житель или гость,
в расположении поместья князя Ростова Николая Андреевича
1. Поединщики становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга.
2. Вооруженные пистолетами поединщики по данному знаку поворачиваются спиной друг к другу и стреляют через плечо; не отрывая ноги от земли, головой и прочими частями тела поединщиков невозбранимо вертят.
3. Порох применять обыкновенный ружейный, ибо только он сбоев не дает, горит быстро и искрой не скользит, что и бывает часто с порохом мелкозернистым и полированным.
4. Пули лить только из воска. Из сальных свечей пуль не лить, ибо сальные свечи наносят больше урона чистоте платья поединщиков — и чести их собственной, ради которой они и вышли в дуэльное поле!
— Я буду стреляться со всеми вами троими. С князем — сочинителем сей кондиции. С вашим писцом — Бенкендорфом. И с вами!
— Помилуйте, меня — то за что под ваш пистолет с восковыми пулями? — рассмеялся управляющий — и тут же сказал: — Вы не выслушали меня до конца, а уже горячитесь. Есть и секретный пункт у этой кондиции. Из-за него вам придется стреляться с полковником Синяковым. Разумеется, наверняка вы не убьете друг друга. Таковых случаев не было в нашей практике. Но вы-то все равно погибните. Зная ваше честолюбие первого дуэлянта России, вам ничего не останется… как пустить себе пулю в висок сейчас или после этой смешливой дуэли. Смотрите, я вам продемонстрирую сей секретный пункт. — И управляющий достал из-за спины пистолет. — Возьмите его у меня и держите кверху дулом. — Бутурлин взял. — А теперь мы опустим в ствол восковой шарик. Вот он! — И управляющий вынул из табакерки восковой шарик двумя пальчиками и изящно передал его Бутурлину. — Убедитесь, что он из воска. Убедились? Отдайте его мне. — Взял и тут же опустил его в ствол пистолета. — А теперь выкатите его себе на ладонь. — Бутурлин выкатил. — Ну, смотрите, из чего он теперь сделан? Из воска или из свинца?
— Так вы мошенник! Шулер дуэльный!
— Опять торопитесь, я не договорил, — управляющий сделал паузу. — Полковник Синяков уполномочил меня передать, что на таких кондициях он не намерен выйти к вам на поединок! Более того, он сегодня написал князю прошение об отставке. А теперь вам решать, выходить ли на поединок или нет. А секретный пункт кондиции он попросил меня вам продемонстрировать, чтобы вы не посчитали его за труса, дуэльного шулера и подлеца! Те оскорбления, которые вы нанесли мне, я считаю нанесенными мне в горячке. Если же вы считаете, что я вас оскорбил чем-то, я к Вашим услугам. — И управляющий вышел из комнаты.
В руках у Бутурлина остался его пистолет. На полу лежали пресловутые кондиции.
Воистину, как говорится, не искорени порок, а усмеши его — он сам по себе искоренится!
Но тут события стали развиваться с фальшивой быстротой, что только в театральной пьесе бывает — и прощается.
Публика уже интригой подогрета, и (чтобы ее, публику, не остудить!) при одной декорации и главном герое сменяют по очереди друг друга (один вышел — другой тотчас вошел) все второстепенные действующие лица — и монологи свои, предназначенные исключительно для главного героя, на публику произносят с целью: тайну открыть или глаза на кого-то — или на что-то; разоблачить того, кто был до него, и прочее и прочее! Одним словом, свои театральные штучки выкаблучивают, театральные эффекты производят. Дурят, проще говоря, голову публике — и заодно главному герою пьесы.
Впрочем, мы без театральных монологов и эффектов продолжим.
Прошло минуты две, не больше, как в дверь опять постучали. Постучали твердо.
— Войдите! — сказал Бутурлин.
В комнату вошел Христофор Карлович.
— Что случилось, Бутурлин? Я только что встретил управляющего. Он такое мне рассказал! Я не поверил ни единому его лукавому слову. Прошу вас объяснить мне. — Христофор Карлович все это проговорил твердо, как постучал, как буковки в кондиции той вывел. Добавил, чтобы подчеркнуть, что имеет на это право просить у него, Бутурлина, объяснения: — Я ваш секундант!
Да, господа читатели, Бутурлин попросил Христофора Карловича быть его секундантом — и он согласился сразу же, будто заранее знал, что он его непременно попросит.
– Вы эти кондиции писали? — поднял с пола листок Бутурлин.
– Позвольте, — взял у Бутурлина листок Христофор Карлович. — Да, я, — сказал, прочитав. — Что вы такого нашли в условиях этих оскорбительного для себя, что на дуэль, как сказал управляющий, хотите меня вызвать? Прочтите! — И он вернул листок Бутурлину.
Бутурлин собрался было прочитать ему по памяти последний пункт кондиции, но забыл первое слово и заглянул, как говорится, в текст этого, воскового, пункта — и то, что произошло с Бутурлиным в двух словах не опишешь, потому что внешне он остался прежним, невозмутимо насмешливым и спокойным, а что внутри у него клокотало, было столь нецензурно, что я приводить здесь не буду, поэтому ограничусь тем, что он сказал Христофору Карловичу, перечитав, вернее — прочитав от начала до конца новый текст условий его дуэли с полковником Синяковым:
— Передернул карту шулер!
— Какую карту, кто передернул?
— Ваш управляющий передернул карту. Фокусник!
— Во-первых, он уже не наш управляющий. Во-вторых, абсолютно согласен с вами, шулер и фокусник. В-третьих, вы мне так и не ответили, Бутурлин, какие пункты условий оскорбили вас? Говорите. Мы их вычеркнем.
— Таких пунктов здесь нет! Но, надеюсь, пули будут не из воска?
— Отвечу на сей ваш вопрос, Бутурлин, вашими же словами. У нас дуэль, а не упражнение в дуэли. Пуль из воска не практикуем! Имею честь откланяться. Завтра ровно в шесть утра. До семи, думаю, управимся. В семь часов у нас завтрак. — И Христофор Карлович вышел из комнаты — и тут же в комнату вошел князь Андрей.
— Прости, что без стука, — сказал он и протянул Бутурлину сложенный вдвое листок. — Тебе управляющий срочно просил передать вот эту записку.
Бутурлин взял, брезгливо развернул. Вот что было написано в записке. Бутурлин запомнил ее слово в слово.
Надеюсь, вы поняли, что я вас непременно убью на дуэли! По какой причине, не следует вам знать.
Надеюсь, что поводом дуэли будет не смерть Жаннет! Я ее убью непременно, если вы разболтаете всем, что я вам тут написал и наговорил прежде исключительно из-за того, чтобы вы не усомнились, что вашу Жаннет я могу убить на ваших глазах, например, отравлю тем же самым восковым шариком.
С искренней ненавистью к вам
П. П. Чичиков.
P. S. Князя Андрея не трону на тех же условиях.
— Где он? — вскричал Бутурлин.
— Он передал мне, чтобы ты не искал его. Не найдешь. Правда, не найдешь!
— Алхимик! — остановился в дверях Бутурлин. Верхний левый угол листа вдруг загорелся — и он опустил его вниз, чтобы записка управляющего сгорела тут же до пепла. — Прости, но я должен спросить, читал ты ее?
— Нет!
— Слава Богу!
Глава двадцать вторая
На Москве слух подобен пожару. Не одну он репутацию спалил, а уж жизней — не счесть!
Москва, сожженная пожаром…
Этот слух по Москве пронесся пожаром!
И запалили его с двух концов: об этом заговорили разом сановные старички в Английском клубе и извозчики в своем трактире — и, что удивительно, слово в слово сановный слух совпадал с извозчичьим. Даже в матерных выражениях сановный слух не уступал извозчичьему!
Во, какой силы был слух!
И репутацию он должен был спалить такую, что только слухом такой силы спалишь.
Не спалил, слава Богу.
Но ведь не унялся поджигатель слухов. Тут же запустил новый!
Первый слух можно было не тушить. Сам догорит. Настолько он был нелеп, да и говорил о вещах столь отдаленных во времени, что к тому времени или забудется вовсе, или пророчеством станет.
Первый слух предрекал Москве сгореть в 1812 году от рук французского императора Наполеона и московского губернатора Ростопчина: один, мол, войска свои вдруг в первопрестольную на зимний постой ринет, а другому это не понравится — он Москву и спалит. Москва ведь по Мальтийском Договору, о котором я упоминал в начале романа, была свободна от постоя для французских войск, шедших через Россию в Индию.