Фельдегеря генералиссимуса
Шрифт:
— Это почему же, ваша светлость, разбойницкое?
— А потому! Чем вам турка не угодил? Зачем вам Византия эта? Ее в каком веке турки завоевали? А вы через столько лет решили освободить. Поздно спохватились! Раньше надо было. При царе-горохе! — И старый князь захохотал. — Впрочем, — перестал он смеяться, — при том же царе гороховом вы нынче живете. Так в чем твоя просьба?
— При гороховом царе, может быть, мы живем. Но ведь не только живем — а еще и умираем! Вот беда-то в чем. Неужели не понял, что смерть мы под Константинополем свою найдем. Ладно бы, ваша светлость, я один там голову свою сложил. Один раз похоронили — второй раз будет легче похоронить. Сто тысяч солдатушек наших русских мы там погубим! Они-то в чем виноваты? Вот о чем моя печаль. — И Суворов взял карту со стола, сложил ее вчетверо. — Прощай, ваша светлость!
— Постой, ирод! — закричал старый князь. — Меня в их смерти хочешь укорить? Не выйдет. Говори, что от меня ты хочешь? Что я должен сделать?
— Фельдъегеря в декабре месяце с письмом нашего императора к императору Франции надо перехватить, — сухо сказал Александр Васильевич. — И вместо него моего фельдъегеря с моим письмом к Наполеону отослать!
— Всего-то, разбойничья твоя душа! — захохотал старый князь. — На дороге большой с кистенем побаловаться. И как я этого фельдъегеря от других отличу?
— Всех фельдъегерей придется перехватывать!
— А их тебе не жалко? С ними как прикажешь поступить? Придушить или зарезать?
— Вязать их будете, а через два месяца отпустите.
— А если не получится, Сашка, вязать их? На чьей совести они будут?
— На моей, князь!
— И на моей тоже!
— А что?! — склонился над моей головой Павел Петрович, — Верно, все в точности написали. Только почему документ мой не присовокупили? Хотя, думаю, ваш эпиграф, как говорится, не в бровь, а в глаз! Александр Сергеевич ведь тоже к нашим фельдъегерям свою руку гения приложил.
— Фу, черт! Как вы меня напугали, — отпрянул я от него. — При чем здесь Пушкин? Я просто, без задней мысли, его процитировал.
— А вот он, когда сказку свою о царе Салтане писал, нашу сказку в уме держал.
— Утомил ты меня, Павел Петрович, своим Пушкиным! — выкрикнул я в озлоблении. — Рассказывайте о нем сейчас же, а то брошу все — и уеду. Пусть он сам роман этот дописывает.
— Не кипятитесь — сейчас расскажу, но прежде главу эту до конца допишите.
— Я ее уже дописал!
— Нет, не дописали. Она без моего документа, что вам давеча с небес ангельских спустил, неполной будет, недостоверной.
— Так он же на английском — ваш документ! — воскликнул я.
— Ах, вот в чем вся загвоздка! — ехидно засмеялся Павел Петрович. — Английским языком не владеете. Так я вам его переведу с английского на наш… на русский язык. — И он стал его переводить, что называется, с листа, поэтому за достоверность перевода не ручаюсь, а подлинник, т. е. его копию, предоставить не могу. Она тотчас в воздухе растаяла, как он свой перевод сделал.
Сэр!
Довожу до вашего сведения, что 5 января 1804 года в поместье князя Ростова Николая Андреевича объявился — воскрес из мертвых — не кто иной, как всем известный русский генералиссимус — князь Италийский, граф Суворов-Рымнинский! Сие чудо имеет земное объяснение, а не Божественное. Русский император в очередной раз надул Европу! Полагаю, что вскоре сам он, император, и «разъяснит» всем, как это вдруг Суворов умер, а потом воскрес. И думаю, «объяснение» Его Величества будет столь же лживо, как и сам анекдот с его генералиссимусом. И да простит им Бог, сэр, эту их очередную русскую утку. В России испокон веку так шутят…
— Тонко подметил… шельмец… остзейский! — воскликнул Павел Петрович. — У нас, на Руси, любили уток пострелять — и не как-нибудь, а влет, чтоб шмяк об землю! Ну а я каков? — не без гордости добавил Чичиков. — Я еще тоньше перевел их английскую игру слов в нашу шутку. И не только… Впрочем, это лишнее. Продолжим.
Простите, сэр, что я невольно вслед за русскими взял шутливый тон. Но, согласитесь, смех так заразителен. Не пошутить ли и нам, сэр, тем более, что есть для этого повод?
В декабре месяце сего года генералиссимус вознамерился перехватить письмо своего государя к Бонапарту. Зачем? Как русские говорят, Бог весть! Но думаю, что у него большие резоны на это. Ведь не просто перехватить он вознамерился, а своего курьера со своим письмом потом к сему французскому коротышке отправить. В курьеры он определил некого драгунского ротмистра Маркова.
P. S. Что генералиссимус в сем письме написал, пока нет возможности узнать. Сие письмо в тайнике у князя Ростова лежит.
Жду Ваших дальнейших указаний
Т. К.
— Тот самый Т. К.? — воскликнул я. — Дайте посмотреть.
— Да, тот самый. Смотрите, — равнодушно ответил Чичиков. — Эти, надеюсь, буквы английские вы на русские буквы переведете.
Да, там именно стояли эти две английские буквы: T и K! Я успел их разглядеть. А белый лист таял, растворялся прямо в моих руках. А Павел Петрович был донельзя серьезен и, я бы сказал, даже сумрачен.
— Вот теперь главу мы эту закончили — сказал он мне. — И отправляемся в гости к графу Ипполиту… Куда вы? — остановил он меня в дверях.
— Так вы же сказали, едем в гости к графу Ипполиту Балконскому.
— Я образно выразился, а вы меня буквально поняли. Граф давно умер, а имение его сожгли еще в 1905 году. Да, кстати, забыл! Этот Т. К. еще копию карты Суворова к сему документу приложил.
— Она у вас?
— Нет, она у англичан. А сама карта Суворова до сих пор под грифом «совершенной секретности» пребывает. Так что, — развел он руками, — ничем не могу вам помочь!
– А если по памяти вы мне ее нарисуете?
— Не могу! Не видел я этой карты. Да если бы видел, я — человек не военный, — что в ней мог увидеть, что запомнить? Были бы другие карты (вы понимаете меня — какие?), я бы вам их в мельчайших подробностях описал! — И он вздохнул так сладко, так по-детски, что в голову ко мне пришла шальная мысль: «А спрошу-ка врасплох — вдруг проговорится!» — и я спросил:
— Так это вы Маркова в карты обыграли?
— А кто же еще! — ответил он возмущенно. — Ой, — всплеснул он руками, — проговорился! — И дико захохотал.
Глава седьмая
Русские такое значение придают слову, что даже лечат им — и, что удивительно, порой вылечивают!
Вот образчик этого. Сие это русское «лечение» происходило в бане.
— А больше всего бойся курносого, Александр Васильевич! От него у тебя хворь через пять лет случится.
— Царя-батюшку, что ли, Матрена?
— Нет, не его. При порохе он, курносый, при артиллерии. Запомни, при артиллерии. Одно от них спасение — драгун.
— Драгун? Что за драгун?
— Не знаю, батюшка, что за слово «драгун». Но он, «драгун», твое спасение!
Ты меня — государя, — когда я в гневе на тебя, полюби. Докажи, что ты русский человек!
Ложь никогда не бывает тайной. На то она и ложь, чтобы все ее знали, для того она и выдумывается!
— Вот сколько я вам эпиграфов надиктовал! — засмеялся Павел Петрович. — И все вроде бы в разные стороны глядят. А ведь нет! Они глядят на все четыре стороны, как наблюдатели князя Ростова с воздушного шара глядели, чтобы охватить весь окоем нашей жизни.