Чтение онлайн

Кампании на других театрах военных действий изначально находились в тени событий севастопольской обороны, поэтому исследования по данным сюжетам представляли собой более скромную историографическую традицию [17] . Но зачастую именно на страницах этих работ раскрывался истинный внешнеполитический и военно-стратегический масштаб конфликта.

Особое место в данном ряду занимал труд крупного специалиста по истории Финляндии М.М. Бородкина. На примере русско-шведских отношений ему удалось показать, какое место в русской стратегии занимала борьба за нейтральные страны, и то, насколько шатким в реальности был их нейтралитет. Бородкин раскрыл механизм медленного, но неуклонного движения Швеции от нейтралитета в сторону заключения оборонительного союза с западными державами, при этом он смог показать практически прямую зависимость внешнеполитических шагов Швеции от позиции австрийского кабинета, а вовсе не от исхода боевых действий в Крыму. Фактически условием своего вступления в войну шведское правительство ставило тогда предварительное выступление против России Австрии [18] .

В 1904 г. вышел седьмой том биографии И.Ф. Паскевича, написанной князем А. П. Щербатовым [19] . Он описывал участие князя Варшавского в Крымской войне. В труде Щербатова был собран огромный, до сих пор не утративший ценности фактический материал о деятельности Паскевича на протяжении всей его жизни. Структурно все тома работы представляли собой последовательное изложение событий биографии фельдмаршала. По своему характеру семитомник являлся скорее расширенным послужным списком Паскевича. Серьезных попыток критического осмысления его роли в событиях русской истории автор не предпринимал. Исследование Щербатова можно рассматривать и как обширную публикацию источников. В конце каждого тома автор поместил приложения, содержавшие выдержки из приказов, многочисленные донесения, а также переписку Паскевича с известными государственными деятелями эпохи, главным образом, с императором Николаем I.

Подробная информация об истории структур высшего военного управления, проблеме комплектования вооруженных сил, истории русской артиллерии, инженерной и военно-медицинской службы николаевской армии была сгруппирована в приложениях к фундаментальному, но незавершенному коллективному труду «Столетие военного министерства» [20] .

Иной характер имел незаконченный труд А.М. Зайончковского [21] . Он затрагивал в первую очередь дипломатическую сторону участия России в войне, хотя автором и приводились очень интересные материалы по предвоенному состоянию русской и западных армий. Характерной чертой взглядов Зайончковского являлось то, что император Николай как военный деятель вызывал у него значительно большую симпатию, чем фельдмаршал Паскевич, тогда как в оценках роли князя Варшавского автор был столь же критичен, как Петров и Дубровин.

Приложения, помещенные в книге Зайончковского, включают в себя переписку командующих русскими войсками, содержат ряд важных записок и заметок военного характера, таблицы с описаниями организационной структуры русской армии, ведомости наличия различных запасов для армии и флота накануне войны.

Характерное для работы Зайончковского незамысловатое противопоставление «хорошего» императора Николая «плохим» советникам, виднейшее место среди которых занимал Паскевич, а также недостаточно обоснованная критика фельдмаршала отмечались уже в одной из ранних рецензий, опубликованной С.М. Середониным в 1911 г. [22]

Говоря о результатах дореволюционной историографии, хотелось бы отметить несколько важных моментов. Во-первых, Богданович и Дубровин заложили традицию изучения Восточной войны в первую очередь как проблемы обороны Севастополя и ведения боевых действий на территории Крыма. События Дунайской кампании ими изучались постольку, поскольку они повлияли на неподготовленность русской армии к обороне полуострова. Во вторых, монографии Дубровина, Петрова и Зайончковского сформировали весьма негативный и до некоторой степени карикатурный образ Паскевича как военного деятеля. Фельдмаршалу ставились в вину опасения утратить на старости лет былую славу и вытекавшая из этого нерешительность в проведении Дунайской кампании в 1854 г.

Опасения Паскевича по поводу возможного нападения Австрии на западные границы России признавались преувеличенными или же вовсе неосновательными, а настоятельные требования фельдмаршала концентрировать силы в Польше и на Волыни, исходя из возможности такого нападения, объяснялись его мелочным эгоизмом.

Однако обращает на себя внимание тот факт, что наиболее критические высказывания в адрес военных способностей военачальника А.Н. Петров и А.М. Зайончковский позаимствовали из одного достаточно сомнительного источника [23] . В 1874 г. в № 35 и 36 берлинского военного журнала «Jahrb"ucher f"ur die Deutsche Armee und Marine» была опубликована статья под названием «Der Feldmarschal Paskiewitsch im Krimkriege», которая спустя год была переведена на русский язык на страницах «Русской Старины» [24] . Данная статья представляет собой обобщение всех известных негативных оценок роли Паскевича в Крымской войне, которые фактически без изменения повторялись затем отечественными историками. Они оказались живучими настолько, что перешли затем частично и в советскую историографию.

Помимо этого, неизвестный автор статьи также приписал князю Паскевичу известный афоризм о том, что «путь в Константинополь лежит через Вену» [25] . Эта фраза якобы содержалась в одной из записок фельдмаршала, отправленных Николаю I весной 1854 г. Позднее ее практически без изменений приводил в своем труде историк международных отношений Я. Н. Бутковский [26] .

На самом деле, предложения Паскевича, неоднократно высказываемые им в письмах императору и командующему Дунайской армией генерал-адъютанту М. Д. Горчакову, не содержали ничего похожего на такую стратегическую комбинацию. В феврале, а тем более весной 1854 г., князь Варшавский призывал проявлять исключительную осторожность в международных делах, особенно в отношении Австрии.

Советская историография Крымской войны также лишь фрагментарно освещала деятельность Паскевича. Значительное внимание обороне Севастополя в своей обзорной работе уделил А. А. Свечин [27] . При вполне объяснимом для советского военспеца 1920-х гг. демонстративно-нигилистическом отношении к николаевскому военному наследию Свечин высказал ряд интересных соображений. Он был едва ли не первым исследователем, который положительно оценил решение Паскевича о прекращении осады Силистрии и отступлении за Прут, хотя и назвал стиль командования фельдмаршала «уродством» [28] .

«Основная ошибка мышления Паскевича заключалась, – утверждал Свечин, – в недооценке реальных военных событий, признаваемых им за второстепенные, в пользу главного театра, лишь туманно намечавшегося в будущем. Даже в момент осады

Севастополя Паскевич противился всеми силам отправке подкреплений на этот второстепенный театр, чтобы не ослабить себя на жизненном направлении против главного возможного врага – Австрии. Но так как последний враг так и не выступил, и Восточная война сложилась только в плоскости измора, в борьбе не на жизненных направлениях, а на второстепенных театрах, то идеология сокрушения, представленная Паскевичем, вела лишь к увеличению числа бездействующих русских войск за счет действующих, к понижению энергии наших усилий и к повышению расходов войны» [29] .

Под влиянием теоретического наследия знаменитого немецкого военного историка и мыслителя Г. Дельбрюка [30] в Крымской войне Свечин в первую очередь стремился выяснить соотношение в стратегии принципов «измора» и «сокрушения». В этом смысле события севастопольской обороны интересовали его как важный исторический этап на пути к имевшей позиционный характер Первой мировой войне, если и не в плане тотальности вооруженной борьбы, то с точки зрения превосходства «измора» над «сокрушением». По мнению Свечина, николаевское правительство изначально неверно определило ограниченный характер предстоявшей борьбы, а потому автор придерживался точки зрения, что в ходе войны Россия «перемобилизовалась» [31] . Вызванное «перемобилизацией» истощение экономики являлось одной из главных причин, вынудивших Александра II признать борьбу проигранной. При этом, несмотря на тяжелый дефицит бюджета, сравнительная устойчивость русской валюты показывала, что империя отнюдь не дошла до предела своих материальных возможностей [32] .

Свечин также весьма сдержанно отнесся к профессиональным достижениям Э. И. Тотлебена, он прямо указывал, что репутация последнего была неоправданно раздута. Утверждение, что Севастополь держался так долго не столько благодаря усилиям инженеров и мужеству защитников, сколько благодаря колоссальным запасам крепости, для отечественной научной традиции звучало весьма неожиданно, но вполне в духе 1920-х гг.

Не обошел своим вниманием Восточную войну и германский современник Свечина историк Э. Даниэльс [33] . В конце 1920-х гг. ему пришлось завершать дело, начатое когда-то его учителем Г. Дельбрюком. От имени знаменитого профессора Даниэльс дописывал последние три тома капитального семитомного труда «История военного искусства в рамках политической истории». Пятый том, содержавший пространную главу о Крымской войне, был переведен и опубликован в СССР издательством Наркомата обороны за несколько лет до выхода хорошо известной монографии Е.В. Тарле, однако он не оказал сколь-нибудь значительного влияния на отечественную литературу по данной теме. Тем не менее труд Даниэльса представляется сейчас сильно недооцененным. Он имел ряд очевидных преимуществ перед шаблонными и мало чем отличавшимися друг от друга работами позднейших отечественных историков, которые посвящались очередным юбилейным датам [34] . В эпоху между мировыми войнами, после смертельного военно-политического противостояния России и Германии, в ожидании следующего, еще более жестокого противостояния между Германией и СССР, положительные исторические оценки потенциального противника выглядели не слишком уместно и в научной литературе. Поэтому неудивительно, что русские в представлении Даниэльса являлись практически варварами, а их армия объявлялась «самой отсталой из крупнейших европейских армий» [35] . Но при этом именно пресловутая русская «отсталость» подспудно и вызывала у автора смутную тревогу за будущее. Он указывал, что под давлением страшных лишений в битве за Севастополь даже «самые сильные нервы должны были отказаться служить. У русских они сдавали довольно медленно» [36] . В то же время Даниэльс обращал особое внимание на военно-политический контекст севастопольской осады, в первую очередь на международную изоляцию России и угрозу со стороны Швеции, Пруссии и в особенности Австрии. Автор указывал, что «политическое положение вынуждало Россию держать целые армии на австрийской и шведской границах» [37] , и констатировал, что «они (русские. – А. К.) чувствовали себя сильнее ущемленными австрийской дипломатией, чем крымской коалиционной армией союзников» [38] . Вывод автора, утверждавшего, «что союзники не смогли выиграть войну военными средствами», что, «в конце концов, Россия была побеждена только вследствие своей дипломатической изоляции» [39] , также звучал достаточно неожиданно по сравнению с отечественной историографией.