Чтение онлайн

От печальных мыслей его отвлекли Серёга с Алиной: они улыбались и вовсю махали ему из окна. Правда, Алина, несмотря на улыбку, выглядела какой-то грустной. А Лика горько плакала, уткнувшись в грудь Олегу, и тот гладил её по голове, что-то шепча на ухо.

Вдруг у последнего вагона раздались отчаянные крики, а затем и сухие, хлёсткие выстрелы. Перрон на секунду замер, словно время остановилось, а потом началось настоящее, беспощадное сумасшествие. Люди ломанулись вперёд единой лавиной, сметая проводников и военных, прорываясь внутрь вагонов, к спасительному ковчегу, который вот-вот должен был уплыть без них. Поезд снова дал предупредительный гудок. Булка занервничала, заметалась, жалобно заскулила, поддаваясь общей панике.

Вдруг поезд зашипел пневматикой, проводники едва успели втиснуться внутрь, и двери с лязгом закрылись, отсекая опоздавших. Состав дёрнулся, и колёса медленно, но неуклонно начали набирать обороты.

Многие люди остались снаружи. Они отчаянно колотили по окнам и дверям, умоляя, крича, требуя впустить их, но поезд уже набирал скорость, оставляя их на перроне.

Артём с удивлением для себя увидел, как несколько человек бегут от конца платформы, не пытаясь пробиться внутрь поезда. Присмотрелся и различил за ними две пьяные фигуры. Ну, понятно, кто-то обратился до посадки на поезд - отсюда и выстрелы, и убегающие люди.

Он задумался. А сколько таких же сейчас оказалось внутри поезда? Тех, кто с минуты на минуту обратится в монстра среди ничего не подозревающих людей? Горло перехватило от холодного страха за друзей. Он успел, конечно, в очереди незаметно запихнуть Серёге за пояс оружие. Но хватит ли этого? Справятся ли они?

Он провожал глазами вагон за вагоном. Смотрел, как несчастные, отчаявшиеся люди пытаются угнаться за покидающим вокзал поездом, как падают, сбивая ноги в кровь, сталкиваясь с теми, кто наоборот удирал подальше отсюда. Смотрел, как облегчённо выдыхают те, кто успел занять свои места внутри вагона, как бледнеют те, кто понял, что опоздал навсегда. Смотрел, смотрел…

И вдруг в окне последнего вагона мелькнуло то, что он высматривал и то, чего он боялся. Девушка накинулась на свою мать и вгрызаясь в шею, и люди вокруг шарахнулись в стороны, поднялся крик ужаса. Фейерверк алой крови окропил стекло изнутри, оставляя на нём жуткие, тяжёлые разводы.

Это было последнее, что успел разглядеть Артём, прежде чем поезд с грохотом скрылся за поворотом, унося его друзей в неизвестность.

Сморщенный и маленький, как печёное яблоко Кавамото Такаюки лежал в своей широкой постели, утопая в подушках в наволочках из тончайшего шёлка, и наслаждался звуками, лившимися из старинного проигрывателя. Эта песня прошла с ним через всю его долгую жизнь, сопровождала в минуты триумфа и поражений, была с ним, когда он женился, когда рождались его дети, когда уходили друзья. Сейчас он не мог подпевать пластинке, возраст и болезни сделали своё дело, голос уже не слушался, да и дышать становилось всё труднее, но он делал это в своих мыслях, снова и снова прокручивая знакомые до боли слова:

Нехитрые слова, но какие благородные, думал он. В них была сила, была память, была та самая Япония, которую он знал с детства.

Его жена, женщина на тридцать лет моложе, с идеальной осанкой и безупречными манерами, покладисто вышивала новый узор на носовом платке, сидя в изножье постели. Она не поднимала глаз, но каждые несколько минут поглядывала на мужа, проверяя, всё ли с ним в порядке. День был солнечный, несмотря на мнимую зиму, редкое для Токио явление. Обычно серость и дождь застилали небо. Даже птицы пели за окном, радуясь неожиданному теплу. Тёплый и ласковый луч света упал на руки Такаюки, покрытые старческими пятнами и сетью морщин. Он едва поднял указательный палец, хотел им помахать в такт своему любимому Патриотическому маршу, но сил хватило только на лёгкое шевеление.

Такаюки родился в благородной семье Кавамото. Этот клан испокон веков был приближен к императорской династии Японии, служил верой и правдой, копил влияние и богатство. А после смены власти, когда страна встала на новый путь, Кавамото не упустили из своих цепких, сильных рук ни одного рычага влияния. Его семья была одной из тех, что помогала колонизировать Южную Корею в своё время и удерживать её в узде с 1910 по 1945 год, насаждая японскую культуру, язык и порядки. Такаюки с младенчества воспитывали важным господином, но не неженкой. Он был чёрствым бисквитом, который пропитали довольно терпким топпингом, с детства ему внушали, что мир принадлежит сильным, что слабость непростительна, что фамилия обязывает. С самого его рождения ему твердили лишь одно: ты - Кавамото, ты должен быть достоин этой фамилии. И по жизни ему бесчисленное множество раз приходилось доказывать, что он сын своего клана, что он имеет право носить его гордую фамилию, печать и герб.

Такаюки слушал Айкоку Косинкёку сутками напролёт. Это возвращало его в детство, самое благостное время, когда он был любимым наследником, когда отец пусть и изредка но всё же брал его на руки и кружил под эту музыку, когда мать улыбалась и хлопала в ладоши. Идиллию внезапно прервал тихий, почтительный, но настойчивый стук в дверь. Жена Такаюки отложила вышивание, поправила подол роскошного платья и ласково произнесла:

— Заходите, пожалуйста.

Мужчина лет сорока в строгом чёрном костюме, с идеально завязанным галстуком и безупречным пробором на смоляных волосах, вошёл в комнату, бесшумно ступая по татами. Он приблизился к постели Такаюки, сделал низкий, глубокий поклон, да такой, что лоб едва не коснулся коленей, и замер, ожидая разрешения выпрямиться. Такаюки, хоть и с трудом, но пошевелил пальцем, и жена, поняв этот жест, мягко сказала:

— Говори.

Мужчина выпрямился, но голову держал слегка опущенной, как того требовал этикет при разговоре с высшим.

— План приведён в исполнение, — произнёс он громко, чтобы глава клана услышал его через музыку.

Такаюки блаженно улыбнулся. Его лицо, изрезанное морщинами, осветилось изнутри таким светом, какого жена не видела уже много лет. Его как будто обняли сотни мягких и пушистых ласковых ангельских крыльев, подняли над кроватью и закружили в невесомом танце. Он закрыл глаза, и улыбка застыла на его губах.

Вдруг аппарат, подключённый к его телу, запищал: сначала ровно, потом всё быстрее и быстрее. Жена выронила вышивку, вскочила, подбежала к монитору, на котором бежала зелёная линия пульса. Линия дрогнула, пошла зубцами, а потом вдруг выровнялась, превратившись в идеально ровную полосу. Писк сменился непрерывным, монотонным сигналом.

Жена замерла, глядя на экран, потом медленно перевела взгляд на мужа. Он лежал с той же блаженной улыбкой, но грудь его больше не вздымалась. Тишина в комнате стала оглушительной, нарушаемой только этим бесконечным писком и шипением пластинки, которая всё ещё крутилась на проигрывателе. Он ушёл вместе с последней нотой своей любимой песни.

Дорогие читатели, вот мы и добрались до этого момента. Мы с вами только что перевернули последнюю страницу книги «Фэнкуан: циклон смерти». Какие эмоции это вызывает у вас? У меня это, конечно же, облегчение от того, что я дописала книгу, но при этом и грусть от того, что история закрыта и что пришло время расставаться с этим миром, хотя бы на время.

Я очень хочу узнать, что испытываете вы. Возможно, кому-то моя книга покажется пессимистичной, но я не вкладывала в неё смысл депрессии или тотального уныния, а как раз наоборот, я хотела передать экзистенциализм. Мне хотелось показать, как люди выживают несмотря ни на что, как бы сложно ни было, даже если вдруг все видимые смыслы и стимулы пропадают.

Вы прожили вместе со мной и с героями самые разные события, разные моменты: от откровенно дурашливых, над которыми хочется посмеяться или же высказать автору, что у неё напрочь отсутствует чувство юмора, до самых страшных и печальных, от которых сжимается сердце и перехватывает дыхание. А ещё вы прошлись по трём сюжетным линиям: истории Артёма и его друзей, истории Жанны и Ильи, а также истории Евы и Юры.

Делитесь своим мнением, расскажите, кто из героев вам понравился больше всего, а кого вы точно не взяли бы с собой в поезд.