Чтение онлайн

– Да. Добрых снов, хороший мой, – отозвалась она, сжимая его запястье.

Когда неудобная для одного тахта успела стать такой просторной?

– Жарко, Свят, – пробурчал комок золотого света, заключённый в кольцо его рук. – Ну отодвинься. У тебя так батареи жарят, не то что в общаге.

– Точно, при первой же возможности пойдём ночевать в общагу, – сонно пробормотал он. – Там тебе некуда будет отодвигаться на полуторке.

– Ну тесно же! – прохныкала Уланова, ударив по его колену своим. – Отодвинься!

Ну не буянь, любительница личного пространства.

– Ну потерпи. Не так уж тесно ведь, – рассеянно попросил он, вынырнув из полусна.

Пальцы пробежали по её плечам и замерли на предплечьях. Вот так.

Вот так он хотел уснуть: поглаживая против роста крошечные волоски на её руках.

– Не хочу отодвигаться, – прошептал Внутренний Ребёнок, касаясь золотых лучей, что лились из её сердца. – Ну пожалуйста. Не так уж тесно же.

Совсем не тесно. У тебя под кожей.

Как же странно было наконец ощущать себя вне виноватой драмы.

Сколько же слов находилось в голове для описания этой драмы!

До чего охотно и красочно мы можем говорить о своих страданиях и боли!

И как сложно описать своё тихое долгожданное счастье.

«Вначале было слово», ты права.

А теперь слова нужны только для того, чтобы вывести на стенде, «что такое любовь».

Слово, что нашлось гигантскими усилиями Зала Суда и создало новую реальность.

Слово, которое он всё никак не решался ей сказать.

Потому что ответное признание приведёт его к победному финишу.

А этой победы проигравший на старте давно не хотел.

– Отменил пари для Варламова, но не отменил для себя, – задумчиво уронил Судья.

Чёртовы дебилы.

Что один – со своим «закончил за здравие», что другой – со своими двумя стульями.

Как хорошо было в библиотеке – когда в голове роились только мечты о вечере.

…Вечер субботы. Стихи Рождественского. Узкая общажная кровать. Праздничный день наутро. Её переливчатый голос и заразительный смех.

Запах её тела, лица и губ; запах корицы под майским дождём.

По животу разбежалось мягкое тепло.

Над головой грянул звонок, и в кабинет тут же влетел преподаватель. Он был до того расторопен, будто всё это время нетерпеливо мялся за дверью, ожидая этой трели.

И до того лучист, будто впитал три ведра филологических сердечек.

Неуклюже раскрыв конспект, Свят выключил все мысли, кроме тех, что касались деятельности нотариата; за толстым окном слева медленно шёл крупный снег.

* * *

Amorem canat aetas prima2

– Когда ещё воспевать любовь, как не в юности? – воскликнула миловидная преподавательница основ иностранной риторики. – Когда ещё обращать внимание на роль любви, как не в преддверии одного из самых романтичных праздников в году? Тринадцатое февраля, друзья, – и сегодня мы поговорим именно о любви, заполнив этот ватман сочными дефинициями! Облачив силу любви в силу риторики… Чем сильна риторика?! Чем, Елена Владимировна? А, Вадим Сергеевич? Андрей Викторович? Чем риторика сильна, Анастасия Павловна?

– Она способна проникать в сердца посредством слов.

– Точно, Вера Станиславовна! – воскликнула преподаватель; её лицо приобрело одухотворённое выражение.

Расслабленная субботой Быкова заморгала и метнула в Уланову раздражённый взгляд.

Быстрее соображать надо, Павловна.

Ухмыльнувшись, Вера перевела взгляд на ватман, что перекочевал к ним с соседнего ряда. В его верху сияла красная надпись «Love is» 3 … В остальном лист был пуст.

Одногруппники дебютировать с определениями не спешили, желая сначала посмотреть, что напишут лучшие.

Вытянув изящное предплечье, Майя постучала ногтем по ватману; её кошачьи глаза остановились на Вере.

– Идеи? – спросила Ковалевская одними губами. – Что будем писать, взорвалась бы у неё в сраке любовь к изобразительной самодеятельности?

Вера поджала губы и нетерпеливо дёрнула плечом, на котором ещё тлел запах его футболки. Мыслей о нежной «love» в голове вертелось с излишком.

Вот только все они были страшно далеки от основ иностранной риторики.

– Давай я что-то нарисую, а ты напишешь, – предложила Уланова, перебирая в голове контуры незатейливых вензелей в форме сердца.

Оно будет обвито мятным плющом и усыпано бордовыми лепестками.

– Вот уж нет! – свистящим шёпотом возмутилась Ковалевская. – Ты же столько знаешь из Шекспира! Давай, выуди что-нибудь! Любовь не разберёт, чем пахнет роза…

– Это Хайям, – еле сдерживая смех, перебила Вера.

Майя одарила её взглядом, в котором читалось: «Вот, ты и Хайяма знаешь! Вперёд!»

Прокрутив в пальцах ручку, Уланова рассеянно уставилась в окно, за которым с упоением кружился пушистый, похожий на сладкую вату снег.

Он успеет с лихвой засыпать его голову, пока мы будем идти с дальней парковки за гаражами. И я буду ласково стряхивать эту белую вату с чёрной смоли его волос.

Сердце окунулось в прорубь и томно заныло.

…Будто осмелев перед финишной чертой, зима покрыла Город густой пеленой, сквозь которую лишь изредка проглядывало солнце – словно затем, чтобы жители не забывали: скоро придётся скинуть коконы и подставить весне заспанные лица.

Итак, «Love is…»?

– Это когда начинается новая жизнь? – предположила Верность Ему, с обожанием глядя на Прокурора. – Когда в ней появляется гора смысла?

Усмехнувшись, Верность Себе погладила бывшую оппонентку по бейджу, слово «Другим» на котором было тщательно исправлено на слово «Ему».

Это имя ей шло не в пример лучше.

Было до ужаса удивительно, что больше не приходилось тонуть в драме и чувстве вины, судорожно подбирать названия тому, что происходит, и пытаться подменить местоимение «мой» чем-то вежливо-безликим.