Чтение онлайн

…Дождь бил по крыше Ауди гулкой россыпью капель, а Свят говорил и говорил.

Он говорил так проникновенно и порывисто, словно до этого молчал десять лет.

– Лет в шесть меня однажды… вырвало в этой ванной. До того страшно было. И я, едва рот утёр, зачем-то… нащупал ножницы на раковине и начал… ладони надрезать. Интуитивно решил, что если телу будет больно, то будет не так страшно. Тупые ножницы были; очень плохо резали. И физическая боль… отрезвила, что ли. Дала задышать. Только заляпал всё. Я-то не видел: темно было. А мать, когда открыла дверь, то завизжала… Мерзко так, звонко. Столько рвотных и кровавых пятен было на стенах… на полу… на раковине. С тех пор тошнота и рвота у меня стали спутниками страха. Страшно – тошнит. Страшно до безумия – рвёт. Я эту тошноту для себя называю «страшнотой». Коротко и ясно.

Договорив, он взмахнул рукой и уронил её на колени. Вера молчала, боясь взглянуть на ладони в шрамах глядя на кривую нитку, что торчала из шва в рукаве её куртки.

– Ножницы от меня потом долго прятали, – хрипло продолжил Свят, утерев пальцем уголок глаза. – Мать причитала, что у отца руки в шрамах, и у меня будут. Как будто если причитать, то это шрамы рассосёт. А потом они делали вид, что ничего такого не было. В нашей семье ведь – что ты! – такого психоза быть не могло. Мы читаем Бальзака. Воспитываем патрициев. Срём фантиками.

– А откуда они? – тихо спросила Вера, закусив губу; его рассказ поднял в душе невыразимую детскую боль – и хотелось задавать любые вопросы, которые уводили мысли от себя самой. – Откуда у Ромы шрамы?

– Чёрт его знает, – снова передёрнув плечами, беззлобно бросил Свят. – Кто мне это расскажет? Всё детство у отца боялся спросить, откуда они. И свои порезы старался не замечать – даже когда кровоточили. Каким-то тупым образом для себя решил, что если он свои шрамы отрицает, значит, и я свои должен.

Нерешительно протянув руку, Вера коснулась тонкого шрама на его мизинце.

Отчего-то казалось, что более откровенная жалость его унизит.

Сжав её ладонь, Елисеенко едва заметно кивнул, избегая смотреть ей в лицо.

– Всё-таки удивительный эффект у физической боли. Я это делал и… будучи взрослым. Только не думай, что я псих.

Кусая губу, Вера грустно глядела на ссадину в углу его глаза. Мысли никак не складывались в слова; они были куда кривее убогой нитки в рукаве куртки.

Всё её детство состояло из боли; но её не хватило, чтобы решиться на селфхарм.

Сколько же боли было в нём?

Что сказать, чтобы это прозвучало не свысока; не обиходно?

– Ты помнишь День студента? – наконец севшим голосом проговорила она; воспоминание заполнило сердце нежностью. – Помнишь, что я сказала в коридоре?

Подняв уголки губ, Свят мелко кивнул; на его виске забилась вена.

– «Ты не бoльший псих, чем я». И ничто не заставит меня думать иначе.

– Сижу вот на процессах, – проговорил Елисеенко, благодарно погладив её пальцы. – Подсудимого так жалко иногда. Даже если виновен. Некоторые сильно раскаиваются. Щемит прямо. Чужие взрослые мужики. А тут собственный сын. Цепляется за тебя, умоляет. Закрыть его в темноте и слушать этот плач. Полчаса так выдержать… час. Кем надо быть? Как это вообще могли делать люди? Причём считающие себя элитой.

Поёжившись, Свят резко повернул ключ в замке зажигания и ткнул в несколько кнопок на панели. В лицо и к ногам полетели волны тёплого воздуха.

Каждое его движение в адрес машины было демонстративно равнодушным.

В уме он явно уже отыгрывал по ней тоскливую панихиду.

– С тех пор я так ничего и не смог сделать со страхом темноты, – еле слышно сказал он, рассеянно погладив руль. – Да и не делал, по сути. Я знаю, что ты хуже спишь с ночником. Я знаю, Вера. Прости меня.

Устало откинув голову на сиденье, она молча разглядывала подёрнутое дождливым сумраком лицо бойфренда. Казалось, он был бы не прочь расплакаться – горестно и безвольно – но твёрдо считал, что мужчину это не украсит.

А возможно, он давно выплакал все слёзы, что касались этих людей.

Было всё тяжелее выдерживать его горечь и напряжение.

– До переезда из Киева они не делали так, – задумчиво добавил парень; его взгляд казался тёмным матовым стеклом. – А в Гродно будто с цепи сорвались. Когда отец решил переезжать, мать чуть ли не полгода собиралась. Чтобы ничего там не оставить. И всё равно мы всё там оставили.

С Площади донёсся приглушённый звон вечерних колоколов.

– Бабушка – мать Ромы – часто говорила, что в глубине души они… любят меня, – со странным простодушием продолжил Свят. – Но просто не умеют это показывать. «Такого не бывает», – повторяла она, – «чтобы родители своих детей не любили».

– Я думаю, что бывает, – помолчав, сказала Вера. – Но нигде это не говорю.

Уж слишком непопулярное мнение.

В голову так упорно лезли мысли о родителях собственных, что она была готова даже смотреть елисеевский семейный фотоальбом, к месту и не очень ахая при виде полезных Ромкиных регалий и массивных Иркиных колье.

Лишь бы не думать про маму-Свету и папу-Стаса.

Она столько могла бы о них рассказать ему… Но делать это отчего-то не хотелось.

Казалось, сегодня этот салон должен слушать только своего хозяина.

За стёклами Ауди почти стемнело; окутанный дождём и избитый ветром, её «день наедине с собой» клонился к закату – но жалеть об этом не было сил.

Зачем-то, наверное, всё это было нужно.

– С декабря я не резал руки, – глухо признал Свят; его чёрные глаза горели стыдливой, тревожной тоской. – А в январе я сделал это только раз: когда ты сказала, что всё кончено, и уехала на каникулы. Всё совсем по-другому, когда… ты со мной. Я не хочу так больше, Вера. Я хочу, чтобы шрамы зажили и разгладились. И не хочу свежих.

Его прикосновения были нежными, но эти слова звучали… жутко.

Так вот почему тебе надо, чтобы я всегда была рядом?..

– Но я же… не бинт… – простонала Верность Себе. – Я не йод! Не яркий ночник!

– Перестань! – жарко взмолилась Верность Ему, зажав ей рот. – Оголтелая, бездушная, невыносимая дура! Он доверился тебе! Он так в тебе нуждается!

Ничего не ответив, Вера молча смотрела на профиль, который с октября считала баснословно прекрасным; прекрасным он и был. На набережной медленно зажигались фонари, и их лучи касались его густых бровей и длинных ресниц так искусно и выигрышно, словно он заключил с фонарями бессрочный контракт.