Чтение онлайн

По идее, конечно, проблема совершенно умозрительная. Тем более умозрительна она для такой иммигрантской страны, как Уругвай, где в других сферах, напротив, всячески пестуют и восхваляют это своё уругвайское умение перенять у других народов их самые полезные навыки и воспроизвести их на уругвайской земле, но с ещё лучшим результатом.

Взять, например, историю уругвайского красного вина. Есть, конечно, и каберне, но чаще всего красное сухое на Восточном берегу делают из винограда редкого ныне сорта таннат. Когда-то этот сорт массово выращивали во Франции, откуда лозу и вывезли. Но в самой Франции таких виноградников почти не осталось: они погибли в печально знаменитый мор.

А в Уругвае традиция выращивать именно таннат выжила и развилась. Так как относиться к такому уругвайскому вину? Как к французскому? Нет, конечно. Сегодня это уже типично уругвайский «нектар богов». Своеобразный, на любителя, но свой, уругвайский.

То же самое можно сказать и про уругвайский футбол. Для внешнего мира проблем с его «национальностью» вообще не существует. В конце концов, когда уругвайские футболисты забивают гол после прорыва по флангу и навеса в штрафную, то комментаторы из «третьих стран» говорят об этом как о «типично уругвайской манере». Хотя манера-то — английская. Ну и что? В Уругвае-то она зажила своей жизнью. Ну, есть у уругвайского футбола иностранные корни. Но не этот ли уругвайский футбол потом ещё как доказал свою состоятельность, сделав страну двукратным чемпионом мира?! И тем не менее в самом Уругвае продолжают переживать. И вот уже многие поколения поклонников клуба «Пеньяроль» по крупицам собирают все возможные сведения о всё-таки местном, уругвайском «замесе» если не клуба «Железная дорога», так самой железной дороги.

И если почитать материалы их исследований, то выходит, что заезжие, выписанные англичане, ну подсказали там что-то, а главными носителями прогрессивных идей были всё-таки свои, коренные. Например, подчёркивается, что ещё в 1866 году, похоже, без всяких англичан, в Монтевидео появилась конка. Больше того. Когда дело дошло до обсуждения строительства собственно железной дороги, то лживые предрассудки отсталых сограждан изобличал министр с фамилией никакой не английской, а самой что ни на есть коренной: Эррера-и-Обес. Ему, в частности, пришлось опровергать мнение о том, что «дым от топок убьёт всех пролетающих мимо птиц, искры из трубы подожгут поля и уничтожат урожай, а пассажиры будут умирать от удушья, потому что на скорости не смогут дышать». Тем большим подарком для болельщиков «Пеньяроля» стали раскопанные ими сведения о том, кто и при каких обстоятельствах ещё до прихода англичан в Уругвай сам основал первую железнодорожную компанию.

Оказывается, первоначальный консорциум инвесторов назывался всё-таки по-испански «Ferro Carril Central del Uruguay» и был поддержан руководством республики. Список «политических отцов» — это правивший тогда в стране генерал Венансио Флорес, будущий президент (а тогда министр армии и флота) полковник Лоренсо Батжже и доктор Франсиско Видаль. Русскому читателю эти имена, естественно, не говорят ничего.

Но для уругвайцев крайне важно увидеть в списке отцов-основателей железных дорог, а значит и «колыбели» своего футбола, родные, коренные, «креольские» имена и фамилии. Ну а учитывая, что двое из этой троицы ещё и носили погоны (то есть были по определению патриотами системными), картина получается уже совсем «исконной». И действительно. Англичане перекупили эту основанную самими же уругвайцами железнодорожную компанию только в 1878 году. Они называют её «Central Uruguay Railway Company». По сути — дословный перевод испанского названия. Это опять же не я подчёркиваю, а исторически подкованные болельщики «Пеньяроля». Само по себе это исследование — забавно. Но и установленные по ходу этого исследования факты неоспоримы. Для уругвайцев это очень важно.

Всё, прогресс было уже не остановить. В 1894 году в кварталах вокруг центральной столичной площади Независимости в Монтевидео появилось электричество. На следующий год электрифицировали и линии конки, которая превратилась в полноценный трамвай. Правда, при описании этой истории летописцы Пеньяроля (на чьи исследования я здесь и опираюсь) совершают досадный промах. Они проговариваются. Увлечённые своим повествованием о том, как же здорово носились те трамваи со скоростью 90 километров в час и никто при этом не умирал от удушья, они сообщают, что и линии трамвая строили иностранцы. Выясняется, что транспортный рынок Монтевидео осваивали немецкая компания «Ла Трансатлантика» и британская «Ла Комерсьяль».

Любопытно, что если свои трамвайные компании британским и немецким инвесторам хватило такта назвать на местный манер, «Трансатлантикой» и «Комерсьялем», то свои футбольные клубы сотрудники этих компаний называют так, что всё опять же становится очевидным. В дополнение к английскому клубу «Рэйлуэй», «Железная дорога», появляется ещё и клуб «Альбион». А немцы выходят на поле в майках клуба под ещё более характерным названием «Дойчер фусбаль-клуб».

Дальше, как говорится, некуда. Как бы кому вся эта дискуссия ни казалась забавной, но коренные уругвайцы отнеслись к ней со всей ответственностью. Похоже, именно такое чувство оскорблённого национального достоинства двигало теми, кто 14 мая 1899 года собрался в Монтевидео в уютном двухэтажном особнячке доктора Эрнесто Карпарио. Вот как не без пафоса, спустя более чем столетие описывают обстоятельства того времени официальные историки команды «Насьональ»:

«...Шёл 1899 год. В России выходит «Воскресение» Льва Толстого. В Англии - «Цезарь и Клеопатра» Бернарда Шоу.

В Париже строители впервые заливают бетон в опалубку с арматурой. В Южной Африке разворачивается Англо-бурская война. А в Уругвае, на дому у доктора Эрнесто Карпарио, собираются рядовые игроки и руководители атлетического общества «Уругвай» и футбольного общества «Монтевидео». И они решают основать по-настоящему национальный клуб с по-настоящему патриотичным названием «Насьональ».

1899 год. В университете Уругвая — ещё только 396 студентов. А во всей стране — ещё только неполный миллион граждан. Но этот неполный миллион уже проникся чувством состоятельности и дееспособности. Естественно, что «Рэйлуэй» вскоре после этого не мог не сменить название на такое же национальное «Пеньяроль».

Но создание «Насьоналя» — это больше чем ответ иностранцам. По сути, это и воспроизводство того, что происходило в уругвайской политике. А при всей своей малости и удалённости Уругвай преподнёс миру сразу несколько уроков того, как создать по-настоящему конкурентную систему, которая до поры до времени блестяще воспроизводила себя и в спорте, и в политике.

В том числе и в вечном соперничестве «Пеньяроля» и «Насьоналя» мы находим вечный уругвайский сюжет, который зародился ещё на заре уругвайской государственности. Этот вечный сюжет — тотальная двухпартийное^. Во всём. На «Пеньяроль» должен быть «Насьональ», и они должны биться до победы. На газету «Эль Диа» — газета «Эль Пайс», и их главные редакторы должны стреляться, желательно, конечно, на футбольном стадионе. То есть на партию цветных должна быть партия белых. И это, кстати, тоже пример из жизни, а не фигура речи.

Именно так, «белыми» и «цветными», сразу назвались две политические партии, на которые правящий класс республики рассчитался почти сразу после обретения независимости. Возникла классическая «двуногая» система. Основали эти две партии те самые генералы-освободители, чьи личные веши показывал мне хранитель исторического музея в «старом городе» Монтевидео. Партию «Колорадо», то есть цветных, основал любвеобильный президент-рубака Ривера. Партию белых, «Бланко», или иначе Национальную партию — президент-генерал Орибе.

Наверное, надо быть таким «почётным уругвайцем» как я, чтобы искренне полагать, что именно уругвайский опыт — непреходящ. Я-то действительно склонен так думать. Но в то же время прекрасно понимаю, что читатель сочтёт меня попросту сумасшедшим, если я начну рассуждать о судьбах планеты, разбирая, например, дуэль основателя уругвайской газеты

«Эль Пайс» Вашингтона Бельтрана (кстати, «бланко» и отца будущего президента) и основателя газеты «Эль Диа» и трёхкратного президента Хосе Батжже-и-Ордоньес (кстати, «Колорадо»). Хотя и их спор, и система их взглядов имеют самое прямое отношение к тому, что творилось, в том числе и в мировом масштабе. Например, именно Батжже задолго до европейских социал-демократов искоренил в Уругвае неграмотность, ввёл пособия по безработице и 8-часовой рабочий день. Именно с социальных экспериментов Уругвая брали потом пример и создатели «шведской модели», и даже британские лейбористы.