Чтение онлайн

ТАБАРЕ: Да, Даниэль, давай-ка я всё-таки виски продолжу пить. Не надо мне «Помело».

ДАНИЭЛЬ (изображая подобострастного метрдотеля): Как скажете, сеньор.

ТАБАРЕ (вновь оборачиваясь к Жаманду и решив всё-таки продолжить спор): Но ты, Жаманду, всё-таки мне скажи. А кто первым сделал наше поле знаменитым? Именно там, и очень даже на испанском языке, вождём свободного восточного народа провозгласили самого Артигаса! Ещё в 1811 году!

ЖАМАНДУ (изображая интерес): А Колумб не там высаживался?

ТАБАРЕ: Ты с такими святыми вещами не шути. А когда на том же месте, где Артигас стал нашим вождём, стал играть наш «Насьональ», то мы-то испанский язык как раз обогатили. Скажи, откуда, например, взялось испанское слово «инча», «болельщик»?

ЖАМАНДУ (удивлённо): А откуда, кстати?

ТАБАРЕ: Это помощник тренера «Насьоналя» громче всех болел на стадионе за свою команду. И когда про него спрашивали, кто он такой, знающие болельщики отвечали, что этот тот, кто надувает мячи. Не мне тебе рассказывать, что на нашем говоре этот глагол звучал как «инча». Оттуда и пошло.

ЖАМАНДУ (издевательски): Ой, нашли чем гордиться! Мячи первыми стали надувать! Зато ты посмотри вот на эту фотографию на стене. Кто был капитаном нашей сборной на «Мара- кане»? Уж коли мы сидим в «боличе» с таким названием...

ТАБАРЕ: Кто-кто? Ну, Обдулио Варела.

ЖАМАНДУ: Правильно! Капитан сборной и капитан кого ещё? «Пеньяроля»!

ТАБАРЕ: Зато только в наших рядах, за «Насьональ», уже в 1930 году играли шесть уникальных футболистов, которые выиграли и две Олимпиады, и чемпионат мира! Уругвай — это и есть «Насьональ»!

ЖАМАНДУ: А «Пеньяроль» всё равно стал легендой ешё раньше. (Сдвигает свой берет и показывает свои седые виски.) Вы, молодой человек, вряд ли помните, а я знаю. 3 июня 1919 года в Рио-де-Жанейро прошёл матч сборных Бразилии и Аргентины, во время которого аргентинцы играли в форме... Уругвая, а бразильцы — в форме «Пеньяроля»!

ТАБАРЕ: Первый раз слышу. (Растерянно и явно ища поддержки у Даниэля.) Неужели правда?!

ЖАМАНДУ: Истинная! Когда ещё две великие футбольные державы, Аргентина и Бразилия, играли в чужой форме?! И посвящён тот матч был не кому-нибудь, а легендарному вратарю «Пеньяроля» Роберто Чери!

ТАБАРЕ: Снимаю шляпу.

ЖАМАНДУ: А вы говорите — англичане! Это мы, «Пеньяроль», добились реванша за то, как наша страна настрадалась от Бразилии и Аргентины во времена войны за независимость.

ТАБАРЕ (нервничая, какой бы после этого ещё применить контраргумент)'. Но, знаешь, когда в уругвайские цвета одеваются иностранцы — это одно. А другое дело — когда в «небесной» форме играем мы сами и выигрываем.

ЖАМАНДУ (полагая, что спор выигран, и оттого соглашаясь). Ну, это само собой.

ТАБАРЕ: Вот я и хочу вам напомнить, что случилось в 20-х годах.

ЖАМАНДУ: А что такого особенного случилось?

ТАБАРЕ: Вы что, с ума сошли? Мы две Олимпиады выиграли.

ЖАМАНДУ: Ну, это само собой. Ведь, строго говоря, мы, уругвайцы, — не двух-, а четырёхкратные чемпионы мира.

ДАНИЭЛЬ: Жаманду прав. Ведь до 1930 года чемпионами мира по футболу считались победители футбольных турниров Олимпийских игр. А мы выиграли такие турниры и в 1924, и в 1928 году.

ЖАМАНДУ: Нуда. И поэтому так и называются трибуны стадиона «Сентенарио»: одна — «Париж», другая — «Амстердам».

ТАБАРЕ: А кто этого добился?

ЖАМАНДУ: Весь Уругвай.

ТАБАРЕ: А вот и нет. Не весь Уругвай, а наш «Насьональ». Это наш делегат в футбольной ассоциации Атилио Нарансио заложил дом, чтобы профинансировать поездку сборной на Олимпиаду 1924 года.

ДАНИЭЛЬ: Вы, кстати, бывали на «Сентенарио»?

ЖАМАНДУ и ТАБАРЕ (хором): Нет, знаешь, не бывали! Ну конечно, бывали!

ДАНИЭЛЬ: Какие вы всё-таки петухи! Я имею в виду не на самом стадионе, а внутри. Там, где музей ассоциации.

ЖАМАНДУ: Ой, нет, всё собираюсь зайти.

ТАБАРЕ: И мне всё как-то недосуг. Это как коренной парижанин, который никогда не забирался на Эйфелеву башню...

ДАНИЭЛЬ: А я вот наконец добрался. И знаете, что там на входе? Это ты, Табаре, сейчас Париж к месту вспомнил. Там на входе — тот самый исторический флаг республики, под которым наши парни на Олимпиаде во Франции победили. Я не знал, но, оказывается, когда они выиграли в финале, то в Олимпийском комитете не нашлось нот нашего гимна.

ЖАМАНДУ: Ну, это вообще-то все знают. Наш флаг поднимали под какое-то танго.

ДАНИЭЛЬ: А я вот не знал. До чего же у нас богатая история!

ТАБАРЕ: Да, Даниэль, всё действительно так и было. Правда, главное — что мы выиграли. Но ты задумывался когда-нибудь, что если бы не личные пожертвования руководителей «Насьоналя», то сборная Уругвая в Париж так бы и не попала?! У нашей футбольной ассоциации денег-то не было. Это, кстати, «Пеньяроль» в те годы воду мутил.

ЖАМАНДУ: А что опять мы?

ТАБАРЕ: И не просто вы, «Пеньяроль», а и тогдашняя партия твоих предков «Колорадо». Наверное, всё-таки правильно, что ты в троцкисты перешёл.

ЖАМАНДУ: Нет, ну а серьёзно? Что случилось-то?

ДАНИЭЛЬ: Я вот думаю, если бы наш разговор сейчас слушал какой-нибудь иностранец, он бы, наверное, ничего не понял.

ТАБАРЕ: Это ты к тому, что иностранцы, наверное, думают, что у нас, если ты за «Насьональ», то и за Национальную партию, а если за «Пеньяроль», то за «Колорадо»?

ДАНИЭЛЬ: Ну, типа. В целом-то оно часто так и есть. Но всё ведь намного сложнее.

ЖАМАНДУ: Всё действительно сложнее. Я вот, например, за «Пеньяроль» продолжаю болеть, а от «Колорадо» перешёл клевым. Но я всё-таки не понял, при чём тут мой «Пеньяроль», моя бывшая партия «Колорадо» и недостаток средств у ассоциации? Что ты, Табаре, такое там говорил, что на Олимпиаду Уругвай ездил за счёт «Насьоналя»?

ТАБАРЕ: А потому что перед этим твой «Пеньяроль» решил выйти из нашей обшей уругвайской футбольной ассоциации и создал свою альтернативную федерацию.

ЖАМАНДУ: Ну да. Мы хотели создать суперлигу, в которой играли бы ведущие клубы и Уругвая, и Аргентины.