Фигляр 2
Шрифт:
— Это совсем ничего не объясняет, — твёрдо заявила она, пододвигая чашку. — Вон у пуккёсов вся страна выживает, и что? У них что, все поголовно ходят с манерами наследников «Чеболя»? Или ты хочешь сказать, что любой оборванец из Пусановских трущоб с рождения знает, как должен сидеть костюм от Tom Ford? Или инстинктивно выберет Jacques Marie Mage, а не сомнительные Ray-Ban с уличного лотка? — её голос звенел от сарказма и нетерпения. — А как он ест, дед? Ты видел, как он ест? Как держит палочки? Этой безупречной, почти незаметной грации тоже учат в портовых забегаловках между разборками?
Гён-хо, до этого спокойно пивший свой соджу, замер. Он положил чашку на стол и уставился на свиток с каллиграфией на стене, но видел не его. Острые, как иглы, вопросы внучки пронзили его собственные уверенные предположения, и он с неприятной ясностью осознал, что за деревьями не видел леса.
Он с неприятной ясностью осознал простой факт: он отгородился от этой проблемы. Удобной, красивой формулой — «приёмный сын старого Канга». Этой фразой он мысленно поставил галочку, закрыл досье, переложив ответственность на волю покойного и сентиментальные обязательства. Он купился на простоту ярлыка. Он клюнул на слова о «приёмном сыне старого Канга», но что стояло за этими словами? Ничего. Пустота. Чёрный ящик, в который он даже не попытался заглянуть, приняв на веру старую дружбу и посмертную волю.
Глаза старика медленно вернулись к Со-юн. В них уже не было снисходительности, а лишь тяжёлое, холодное понимание.
— Нет, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Нет, этому в забегаловках не учат. Ты права.
В этих словах призналась не просто его ошибка. В них призналась его уязвимость. Он впустил в свой дом загадку, не потрудившись её разгадать. И теперь эта загадка, похоже, была куда сложнее и опаснее, чем он предполагал.
Глава 11
ТРЕЩИНА В ФУНДАМЕНТЕ
Ресторан «Хвегакван» замер в послеобеденной истоме, будто весь торговый центр поставили на паузу, и только где-то на крыше Galleria тихо гудел кондиционер. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь бумажные ширмы, рисовали на полу удлинённые прямоугольники света, в которых медленно, как в замедленной съёмке Reels, танцевали редкие пылинки — ленивые, невесомые, словно забытые лайки в сторис. Воздух в отдельной комнате, где обедали Со-юн и Гён-хо, всё ещё был густым от ароматов: кунжутное масло, чеснок, свежий имбирь, сладковатый дым и соджу, и где-то на дне — лёгкая острота кимчи, которая уже улетела, но всё равно дразнила ноздри.
Пак Гён-хо сидел неподвижно, его пальцы, покрытые тонкой паутиной морщин, бессознательно водили по краю пустой чашки, оставляя на фарфоре едва заметные следы — как будто он пытался стереть невидимую надпись, которую никто не видит. Перед ним стояли остатки ханчжонщика: аккуратно съеденные кусочки говядины, пустые пиалы из-под намуля, пара листочков периллы, которые он так и не тронул, и крошечный кусочек рыбы, который он отложил в сторону. Несмотря ни на что, обед был съеден с обстоятельностью — жизнь приучила. Обычно этот ритуал приносил ему умиротворение, как шахматная партия, где каждый ход предсказуем и под контролем. Но сегодня внутри скреблась настырная чёрная кошка тревоги, царапая когтями по рёбрам, и он не мог её прогнать, как ни пытался.
Со-юн, откинувшись на мягких подушках, наблюдала за дедом. Её телефон лежал на столе экраном вниз — редкость для неё, привыкшей листать TikTok даже за ужином, когда все вокруг говорят о том, кто из Starline дебютирует в следующем месяце, и чья дочка уже в списке на стажировку в Dior, о том, какой бренд снял новый кампейн в их особняке в Ханнам-доне, и кто из айдолов пришёл на вечеринку в Cheongdam, о том, чей сын купил новый Genesis GV80 в цвете «midnight sapphire» и уже поставил его у ворот, чтобы все видели, о том, кто из семьи Пак поедет на Art Basel в Гонконге и кто уже забронировал люкс в Four Seasons.
«Харабоджи явно не здесь. Сейчас что-то будет. Чинча, опять семейный plot twist?» — подумала она, снова ощущая тот самый зудящий вопрос про Ин-хо, который не давал покоя с самого утра.
Она сжала пальцы под столом. Ногти впились в ладонь — не больно, но достаточно, чтобы почувствовать реальность.
Гён-хо медленно, почти церемониально, достал из внутреннего кармана пиджака телефон. Старомодная, но дорогая модель с золотым логотипом — как и всё в его жизни, от трубки до курительной трубки в кабинете. Его пальцы, привыкшие к трубке и шахматным фигурам, неспешно набрали номер.
— Чон-хо-я, — его голос прозвучал глуховато, будто он говорил из колодца, — ты занят?
На том конце провода послышался привычный, слегка уставший голос сына:
— Нет, абочжи, всё в порядке. Вы уже пообедали?
— Да, только что, мы с Со-юн сидим в «Хвегакване», — Гён-хо помедлил, взгляд его вновь скользнул по свитку с каллиграфией на стене, где иероглифы казались живыми, извивающимися, как змеи в старой дораме. Потом упал на внучку, прислушивавшуюся к разговору, — и он положил телефон на стол, переключив на громкую связь. — Слушай, этот мальчик… Ин-хо. Твои люди в Пусане работали по нему? Служба безопасности что-нибудь выясняла?
Пауза на том конце затянулась. Слишком затянулась.
— Абочжи, а почему вы спрашиваете? — голос Чон-хо стал осторожным, в нём появились беспокойные нотки, как будто он почувствовал подвох. — Что-то случилось? Это из-за Ми-ран? Она говорила вам о своём… неприятии опекунства?
Гён-хо почувствовал, как Со-юн в недоумении уставилась на него. Он видел её взгляд краем глаза — изучающий, цепкий, как у студентки, которая только что нашла ошибку в контрольной. Он раздумывал, стоит ли дальше говорить при ней. Но тут она театрально закатила глаза, её губы сложились в беззвучное «оммая, харабоджи в dark mode». Этот жест, полный знакомого им обоим раздражения, решил всё.
— Нет, сын, — Гён-хо выдохнул, смиряясь с неизбежным. — Это не Ми-ран. Мы тут с Со-юн… — он сделал паузу, подбирая слова, — у нас возникли некоторые вопросы.
Он перевёл взгляд на внучку, ища поддержки, но та лишь подняла бровь, словно говоря: «Ну давай, дед, рассказывай, не томи».
— Видишь ли… — старик снова заколебался, но твёрдость во взгляде Со-юн заставила его продолжить. — Этот мальчик… он не совсем такой, каким мы его представляли. Его манеры, его знания… Они не вяжутся с образом сироты из Пусановских трущоб. Сегодня в Galleria он… — Гён-хо мотнул головой, будто отгоняя наваждение, — он вёл себя как выпускник европейского лицея. По словам Со-юн, он поцеловал руку Ким Джи-вон так, будто делал это всю жизнь. При этом оделся как сынок чеболей, ну или на худой конец — дипломатов.
Он замолчал, давая сыну переварить услышанное.
— Со-юн сделала очень верное наблюдение, мы не понимаем, кто этот юноша, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, как трещина в фарфоре. — Здесь что-то не так. Что-то, что мы упустили.
Он посмотрел на телефон.
— Так кто он, Чон-хо? — спросил он прямо, без обиняков. — Кто этот мальчик на самом деле? Что тебе раскопал Ли Гён-су?
Наступила тишина, густая и тяжёлая, будто кто-то выключил звук в торговом центре. Слышно было только, как в соседнем зале официант ставит пиалу — лёгкий звон фарфора, — и где-то в коридоре Galleria цокают каблучки, приглушённые ковром, а из динамиков бутика доносится тихий бит K-hip-hop.