Чтение онлайн

Только подумайте, как могла бы сложиться ситуация, найди Гигес свое кольцо чуточку раньше. Что бы он получил в результате такой находки? Прежде всего — возможность действовать, не заботясь о последствиях. Получив кольцо, Гигес смог бы поступать, как ему заблагорассудится, успешно избегая при этом кары общества. Он мог бы оставаться в глазах окружающих человеком добропорядочным, даже если бы на самом деле уже не был таким. Став плохим, он без труда мог бы прикрыться маской невидимости. А тогда что было бы плохого в том, если бы Гигес решил позабавиться с Баффи? Таким образом, мы вновь оказались перед основополагающим вопросом философии нравственности. Возможно, это и не совсем то, что имел в виду Платон, но надеюсь, вам удалось получить об этом некоторое представление.

Фильм «Человек—невидимка» (Верхувен, 2000 г.) по сути своей является переложением истории о кольце Гигеса. Кевин Бейкон играет в нем роль ученого с задатками мерзавца. Однако он в самом деле наделен незаурядными способностями. Уже несколько лет он и Элизабет Шу пытаются найти способ, позволяющий делать вещи невидимыми. Они уже добились значительных успехов, экспериментируя с небольшими животными. Теперь им нужно испробовать действие своего препарата на более крупном животном — например горилле. Столкнувшись с нехваткой средств, Кевин Бейкон решает провести эксперимент над собой — это ему удается. Единственная «загвоздка» заключается в том, что он не может вновь стать видимым. Поэтому коллеги по работе натягивают на Кевина жуткую резиновую маску и запирают его в лаборатории. Но Кевин не слишком доволен тем, что ему приходится сидеть взаперти, когда за стенами лаборатории открывается столько заманчивых возможностей для невидимого человека. Он сбегает и начинает совершать неприглядные поступки, раз от разу все отвратительнее. Сначала он подглядывает за обнаженными женщинами, потом пытается изнасиловать Элизабет Шу (свою бывшую подружку). Затем убивает руководителя научных исследований и пытается расправиться со своими бывшими коллегами (что почти удается). Это старая история: Кевин играет человека, уже бывшего немного мерзавцем, который вовсе теряет голову, когда понимает, что может действовать безнаказанно. Но что же тут плохого?

Вопрос, который затрагивается в «Человеке—невидимке», нередко называют главным вопросом. На самом деле это, конечно, не так, хотя его значение трудно переоценить. Зачем быть нравственным? — вот вопрос. Что это значит? А вот что: все наши поступки имеют своим источником два вида причин. Во—первых, мы желаем что—либо сделать или получить. Что заставляло Кевина Бейкона подсматривать за обнаженными женщинами? И что подтолкнуло его к нападению на Элизабет Шу? Да просто он этого хотел. Иными словами, он был заинтересован в этих поступках. Этот интерес стал причиной того, что Кевин Бейкон поступил именно так, а не иначе. Но у него были и другие, более долгосрочные интересы. Например, сохранить в тайне секрет своей невидимости. Почему он был в этом заинтересован? Да потому, что это позволило бы ему и дальше делать все, что заблагорассудится, не опасаясь разоблачения и наказания со стороны общества. Подобные основания для наших поступков можно отнести к числу благоразумных оснований. Такого рода причины возникают потому, что у всех нас есть определенные интересы, которые, в свою очередь, возникают из наших желаний. Таким образом, благоразумные основания — это следствие того, что мы желаем. Но мы можем действовать и на основании иных причин. Порой мы делаем что—то лишь потому, что полагаем: так будет правильно. Не обязательно это «правильно» для нас — наше благоразумие здесь ни при чем. Просто мы полагаем, что это правильно с нравственной точки зрения. И в самом деле: часто получается так, что нравственно оправданное не совпадает с нашими желаниями и расходится с благоразумными основаниями для наших поступков. Если бы Кевин Бейкон с самого начала не был негодяем, то он, возможно, и не решился бы напасть на Элизабет Шу, и не стал бы составлять план убийства своих коллег, поскольку это было бы неправильным с точки зрения нравственности. Когда мы делаем что—то, считая это правильным, или, наоборот, воздерживаемся от каких—то поступков, считая их неправильными, мы действуем, исходя из нравственных причин.

И наш вопрос теперь звучит так: почему мы должны действовать, исходя из нравственных причин, а не на основании доводов благоразумия? Почему в ситуации, когда нравственные доводы вступают в конфликт с благоразумными — а это происходит довольно часто, — мы должны отдавать предпочтение именно нравственным? В этом и заключается основополагающий вопрос всего нашего морального уклада.

Если мы верим в Бога, тогда все предельно просто, потому что мы знаем, что Он наблюдает за нами. Даже если для других мы невидимы, для Бога это не является помехой. Более того: если мы начинаем вести себя, как Кевин Бейкон, мы знаем, что рискуем навлечь на себя Божий гнев, и кара Его не замедлит себя ждать.

Но ссылка на Бога превращает нравственные доводы в доводы благоразумия, делая их разновидностью последних. Ибо поступать нравственно — в наших же интересах, иначе Господь может отправить нас прямо в ад, где грешников уже поджидают демоны с раскаленными докрасна вилами. Вряд ли кто—нибудь из нас жаждет поближе познакомиться с этими вилами, и потому у нас появляется очень веское основание быть нравственными. Но это основание относится к категории благоразумных. Пока ад остается тем, что он есть, в наших интересах вести себя нравственно.

Люди, которые считают это единственным основанием для нравственного поведения, искренне пугают меня. А что будет, если они по какой—то причине решат, что Бога нет? Привязывая нашу мораль непосредственно к возможности наказания, мы начинаем смотреть на вещи с социопатической точки зрения. И вообще наше общество со временем становится все менее религиозным. Это ставит нас перед следующей проблемой: если Бога нет, мы уже не можем трансформировать нравственные принципы в доводы благоразумия, апеллируя к существованию Высшей силы. Что же тогда заставит нас вести себя нравственно? И на каком основании мы должны позволять нашим нравственным принципам возобладать над доводами благоразумия? Не получается ли так, что мы продолжаем цепляться за нравственные законы, авторство которых принадлежит Богу, отрицая в то же время само существование Бога?

Один из ответов на эти вопросы подразумевает замещение Бога обществом.

Нет, это не описание Харви Кейтеля, а эпитеты, при помощи которых английский философ семнадцатого столетия Томас Гоббс охарактеризовал природу человека. Эта оценка со всеми вытекающими из нее последствиями позволяет ответить на вопрос: к чему быть нравственным? Люди, согласно идее Гоббса, по природе своей эгоисты. А это значит, что все мы — злобные, отвратительные, жадные, своекорыстные маленькие мерзавцы, которые с радостью продадут свою бабушку первому встречному. Все мы заняты исключительно удовлетворением собственных интересов. Мы не просто хотим получить от жизни как можно больше, но и готовы пойти на всё ради этого. Таким образом, главный закон жизни гласит: делай всё, на что ты способен, чтобы получить желаемое.

Однако не все так просто, как кажется на первый взгляд. Ведь в то время как вы делаете все, чтобы получить желаемое, точно так же поступают и другие. Вы — эгоист, но и вокруг вас тоже одни эгоисты. Возможно, вы жаждете переспать с Элизабет Шу, но ее вряд ли привлекает эта идея. И если вы попробуете силой принудить ее к этому, она сделает так, чтобы ваш поступок не остался безнаказанным. Не исключено, что вы жаждете разделаться со всеми коллегами по работе. Но, если вы решите осуществить это на практике, ответные меры, причем самые суровые, не заставят себя ждать. Иными словами, если вы стараетесь испортить жизнь окружающим, они, скорее всего, попытаются проделать то же самое с вами.

А это весьма опасное предприятие. Как отмечает Гоббс, подобная ситуация неизбежно превращается в борьбу каждого со всеми, и жизнь людей при таком подходе будет «бедной, одинокой, примитивной и к тому же недолгой». Куда разумнее договориться с окружающими следующим образом: вы не покушаетесь на мою жизнь, а я не стану покушаться на вашу. Вы не станете насиловать меня, а я не отправлю на ваши поиски братьев, вооруженных ножами и паяльной лампой.

Намного разумнее заключить с окружающими какое—то соглашение, которое наложит определенные ограничения на вашу свободу в обмен на такие же ограничения в свободе других людей. Подобная идея составляет основу теорий нравственности, опирающихся на принцип общественного соглашения.

Суть этих теорий заключается в следующем.

Действительно, все люди по природе своей эгоисты, но мы можем быть эгоистами двух видов: глупыми или разумными. Все эгоисты настроены на удовлетворение собственных потребностей, но разумные действуют при этом умнее, чем глупые. В частности, разумные эгоисты понимают, что получить желаемое они смогут легче, если заручатся помощью других людей. То, в чем мы нуждаемся больше всего — пища, кров, безопасность, — обретается намного быстрее, если мы действуем в согласии с окружающими. От нас требуется в данном случае несколько ограничить собственную свободу, если окружающие согласны поступить так же. Например, вы чешете мне спину, а я в ответ оказываю вам ту же любезность. В результате у нас возникает своеобразный общественный договор, регулирующий действия разумных эгоистов. Но если вы относитесь к разряду глупых эгоистов, пытаясь любыми способами получить желаемое, ваши шансы будут ничуть не выше, чем у разумных эгоистов, которые действуют в согласии с окружающими. Почему? Да потому, что все разумные эгоисты, которые договорились друг с другом, быстро объединятся и разберутся с вами должным образом. Даже эгоистичные, злые и мелочные, мы скорее сможем удовлетворить свои нужды внутри рамок общественного соглашения, а не вне его. Таким образом, мы подошли к главной идее теории нравственности, опирающейся на принцип общественного соглашения: нравственно поступает тот, кто подчиняется условиям договора. Следовательно, любой поступок, совершенный в рамках этого договора, нравственно оправдан или справедлив. А любой поступок, который выходит за рамки договора, относится к разряду безнравственных.

Но, когда мы говорим об общественном соглашении, мы не имеем в виду какую—то конкретную историческую ситуацию. Не следует думать, что люди, жизнь которых была изначально бедной, грубой, унылой и беспросветной, решили в один прекрасный момент собраться и заключить друг с другом соглашение. Интересно, как они организовали договорную ситуацию, когда «сядут за стол переговоров»? На самом деле в такой ситуации можно без труда избавиться от самых опасных противников. А почему бы и нет? Поэтому, чтобы без помех обсудить условия соглашения, нужно заранее обговорить другое соглашение — предварительное, которое регламентирует наше поведение во время переговоров. Но как заключить это предварительное соглашение? Только обговорив заранее все его условия. Но, собравшись для такого обсуждения, мы вновь получим удобную возможность расправиться кое с кем из своих недоброжелателей. И потому нам потребуется соглашение, регламентирующее наше поведение во время этого обсуждения. И так далее. Перед нами пример того, что в философии называется бесконечным регрессом.