Чтение онлайн

Кроме того, можно проанализировать весь этот пердёж в «Шоу Терренса и Филлипа». По крайней мере, возможны две интерпретации этого «шоу внутри шоу». Во-первых, это вопрос, почему мальчики так любят это дурацкое шоу. Вовсе не потому, что им всё время нравиться пердеть. Скорее, Терренс и Филлип совершают этим нечто неразрешённое: нарушают социальные запреты родителей. Это нравится мальчикам, которым тоже хочется быть свободными от родительского контроля и регуляции.

Во-вторых, регулярные зрители (большинство моих студентов) заметили, что «Терренс и Филлип» говорят сами за себя, кем они являются — тем же путём, которым Южный Парк самокомментируется. Сама заставка Южного Парка, как и «Шоу Терренса и Филлипа», гласит, что шоу не рекомендуется к просмотру никому. Глупость и пошлость в этом мультике понимаются легче всего, однако, если мы посмотрим за пределы Южного Парка, правда ли, что шоу Терренса и Филлипа скучнее, банальнее и бессмысленнее, чем «Джерри Спрингер» или «Обмен женами»? Бездумнее, чем программы «Фокс Ньюс», «Клуб 700» или «Закон и порядок»? Ответ — нет. Когда мы видим, как Кайл, Картман, Кенни и Стэн смотрят «Терренса и Филлипа», это демонстрирует, что телевидение воплощает наше желание стать глупыми. Ведь это подчёркивание глупости телевидения в целом, а не вульгарность и бессмысленность, и оскорбляет родителей в Южном Парке, как и критиков мультсериала.

Итак, обе эти интерпретации показывают, что существуют несколько уровней цензуры, которые нужно подвергнуть расспросу. С одной стороны, есть цензура, замечающая просто вульгарность и решающая, что можно, а что нельзя смотреть, базируясь на общественных нормах. Южный Парк спрашивает об этом у такой цензуры, произнося вслух запрещённые и в социальных формах непотребные вещи. Но, с другой стороны, если часть послания Южного Парка требует размышления, это будет вопрос и к телевидению — как оно может предполагаемо подавлять наше мышление. Конечно, в легкомысленности такого сорта не могут быть обвинены просто какие-нибудь родители, телекорпорации или два чудака из Колорадо, неадекватные настолько, что их не получится привлечь прямо. Это легкомысленность, какою обладали виноватые в собственном невежестве афиняне, или безответственный Эйхманн, слепо подчинявшийся приказам, это такая легкомысленность, которая предотвращает осмысливание последствий наших действий. Как и Сократ, возможно Южный Парк, а более конкретно — Кайл, предоставляют нам путь к осмыслению того, что мы по собственному разумению действительно знаем, и через самопознание вырваться из нашего легкомыслия.

Непрерывно проверяя пределы толерантности нашей культуры, Южный Парк предлагает нам исследовать, что мы действительно знаем, почему запрещены те или иные слова и действия, чего мы неосознанно вожделеем и чему мы учим наших детей.

Через свои провокации он предлагает нам задуматься о том, что на самом деле вредно и над какими проблемами мы реально должны возмущаться. Предоставление голоса всему подавляемому в нашей культуре позволяет получить отправную точку Сократовского диалога, способствующего осмыслению, анализу нами наших желаний и антипатий, становлению «хорошими». Если мы поймём через обсуждение этого сериала, что нас веселит, а что говорит нам о нашей культуре и наших желаниях, то мы заодно поймём, что не надо быть легкомысленными, грубыми, развращёнными, а надо чаще задумываться над происходящим в жизни, это поможет нам жить в ладу друг с другом и с самими собой.

В эпизоде «Толстая задница и тупая башка» Эрик Картман выигрывает 20$ от латиноамериканского Совета за свое представление относительно роли латиноамериканцев в искусстве. Далекий от всего вдумчивого осмысленного, Картман просто выступает как чревовещатель, используя собственную руку, в качестве куклы Дженнифер Лопес. «Хеннифер Хопес» поет о стремлении перебраться через границу, буррито и поцелуях со вкусом тако. Вскоре после этого, реальная Дженнифер Лопес — с Беном Аффлеком в придачу, является в Южный Парк и затевает решающее сражение со своим двойником. Бен влюбляется в куклу — руку Картмана и приключение заканчивается арестом Лопес, исповедью куклы и ее самоубийством.

«Толстая задница и тупая башка» — один из большого количества этически нежелательных, спорных эпизодов Южного Парка. Искаженный акцент марионетки Дженнифер и, по-видимому, неуемный аппетит к тако, в расовом подтексте — абсолютно непотребны, если не совершенно расистски. Контекст, в котором Картман все более и более теряет контроль над Альтер-эго своей руки, слишком несерьезен по отношению к психотическому беспорядку, который, на самом деле — не шуточное дело. Отношения Бена и куклы — пародии на Дженнифер принимают действительно тревожащий оборот, когда каждый вспоминает, что это — всего лишь рука десятилетнего Картмана, с которой у Бена, в конце концов, случился секс. В любом случае, все едва могут сдержать усмешку, размышляя обо всех этих интрижках.

И так — с большей частью Южного Парка, поскольку мы смеемся и хихикаем над всем, что выставлено неправильным и искривленным в Южном Парке, Колорадо. Но может быть нравственно неправильно — смеяться? Может не надо искать развлечения в способе, которым марионетка Дженнифер говорит свое собственное имя или множестве способов, которыми бедный Кенни был искалечен и убит? Могло ли быть что-то нравственно-извращенное в смехе над поединком калек и голодающей семьей Кошмарного Марвина? Или моральное ханжество — даже предположить, что это могло бы быть смешно?

В этой главе мы рассмотрим этику развлечений и постараемся дать ответ на вопрос — должно ли смеяться над Южным Парком?

Есть два основных вопроса, составляющих этику развлечений: первый — вопрос эстетики, который решает — уместно ли смеяться над чем-то, а второй — этический вопрос, который решает не аморально ли смеяться над этим. Эти, разные по сути, вопросы — часто путают, особенно если мы употребляем такие выражения, как «Чего тут смешного!?» или «Как ты мог подумать, что это смешно?» Когда мы говорим такие вещи, мы, как правило, представляем оба вопроса вместе, перепутанными и трудно различимыми. Итак, первая задача состоит в том, чтобы разделить эти два вида оценки.

Рассмотрим, название этого раздела, «Похищение детей — это не смешно!», которое также носит эпизод Южного Парка. Это название может означать, что в похищениях детей не должно быть ничего смешного. В этот раз, мы поговорим об эстетической стороне вопроса — корректно ли, оправдано и уместно ли вообще смеяться над этим. В этом эпизоде утверждают, что в похищении детей — нет ничего смешного, также как Картман, критикуя «Гриффинов» в серии «Мультипликационные Войны, Часть I», заявил, что «Гриффины» — это не смешно, потому что там используют абсурдные развязки, не имеющие ничего общего с сюжетом. Так что, если кого-то забавляют «Гриффины», то в эстетическом смысле они смеются, хотя не должны. Не то чтобы они делали что-либо аморальное — это просто ошибка в суждениях, в определении эстетических качеств «Гриффинов»; в этом смысле, они только сделали что-то «неуместное». В таком толковании, «Похищение детей — это не смешно» просто означает, что похищение детей — это не комедия. Но нет в этом ничего с моральной точки зрения верного или ошибочного; это просто неправильно.

Этот разговор об уместности может представляться совершенно нелепым, поскольку предполагается, что есть объективное понятие чего-то действительно смешного. Философы иногда говорят, что нечто является объективным настолько насколько это разумонезависимо, поскольку существование и свойства объекта не зависят от разума и коллективного сознания. В этом смысле, то, что данное нечто смешно — явно не объективное суждение, так как что-то смешное тесно связано с человеческим чувством юмора. Таким образом, если бы не было коллективного сознания, для которого нечто — смешно, тогда не может быть ничего, что смешно.

Однако, философы также говорят, что суждение или заявление объективны, поскольку свободны от мыслей и импульсов частного разума. Это иногда называют эпистемической объективностью, межсубъективностью, или объективностью по соглашению. Возьмем заявление, что похищение детей является нравственно неправильным. Зависимо от разума или нет, это заявление не подчинено капризам чьей-то личности. Оно может подвергаться коррекции, то есть — мы можем честно сказать, что если кто-то, кто думает что похищение детей — это хорошо — ошибается, тогда как мы не можем сказать то же самое о ком-то, кто думает, например, что шоколад — лучше чем ваниль. Как и откуда бы мы их не получили, есть нормы, которыми мы можем законно оценить суждения с позиции морали. Таким же образом, нечто может быть смешным не только в зависимости от личного вкуса. Мы думаем, что с людьми, которые не смеются над грязной сукой — мамой Картмана, что-то не так; мы бы не пытались переубедить их или объяснить им шутки, если бы мы не думали так. Уместность как раз и предполагает, что нечто, являющееся забавным — объективная оценка. Однако данный вид объективности не является здесь достаточным: он говорит — нечто по-вашему смешное (или не смешное), вовсе не обязательно смешно (или не смешно).

Эстетический вопрос, однако, не единственный вопрос, который может быть поднят. И это, вероятно не то, на что кто-то, сказавший: «похищение детей — это не смешно!», пытается указать. Иногда, говоря, что нечто не смешно — мы фактически подразумеваем, что нравственно неправильно смеяться над этим. Это — этический вопрос. В этом смысле, похищение детей — это не смешно, потому что мы были бы нравственно ужасными людьми, если бы смеялись над чем-то столь трагическим и ужасным. Та же самая вещь — случай, когда зритель на концерте Тимми и Лордов Подземелья говорит: «Мальчики! Вы не должны смеяться над Тимми! Он — инвалид! Вы сами хотели быть стать инвалидами? Вы думаете, что это было бы забавно?» Таким образом, смеяться над инвалидами — убого, Вы не должны делать этого с точки зрения нравственности (этический вопрос). Но это не значит, что Вы не должны смеяться над ними, потому что делать так — неуместно (эстетический вопрос).