Чтение онлайн

Седьмая серия [XXXIV].

XXXIV. Замок в Дампьер-сюр-Бутонн. Кессоны верхней галереи. Седьмая серия.

Кессон 1. — Скрижали герметического закона, где написана одна-един-ственная французская фраза, но такая странная, что Луи Одиа не сумел её разгадать:

Немаловажная сентенция (devise primordiale), которую любили повторять древние Философы, подразумевая под этими словами отсутствие ценности, заурядность (vulgarité) и широкую распространённость основной своей материи, из которой они получают всё, что им нужно. «Ты добудешь всё во всём там, где заключается вяжущее (styptique), стягивающее (astringente) свойство металлов и минералов», — пишет в Двенадцати ключах Василий Валентин.

Истинная Мудрость учит не судить ни о чём по цене, по удовольствию, которое мы получаем, по внешней красоте. Человека она велит оценивать по его личным качествам, а не по наружности или социальному положению, а вещества — по скрытому в них духовному содержанию. В глазах Мудрецов железо, этот пария среди металлов, несравненно благороднее золота, а золото презреннее свинца, так как само по себе золото лишено живого огня, жгучей, деятельной, чистой воды, которая есть в простых металлах, минералах и камнях. У этого властителя, перед которым столько людей простирается ниц, столько поступается совестью, дабы снискать его благосклонность, всё богатство и ценность чисто внешние. Золото — этот король в роскошном наряде — на самом деле безжизненное, хотя и красивое существо, великолепный труп по сравнению с медью, железом, свинцом. Этот узурпатор, которого алчная невежественная толпа возносит до небес, не может даже похвастаться, что принадлежит к древнему могущественному семейству металлов. Если посмотреть на него, когда он без мантии, сразу становится видно его низкое происхождение, сразу становится видно, что это простая металлическая смола (résine métallique), плотная, твёрдая и плавкая — три качества, которые делают золото заведомо непригодным для наших целей.

Отсюда ясно, что работать с золотом нет смысла, и немудрено: у кого ничего нет, не в состоянии ничего дать. Поэтому надо обратиться к грубому дикому камню, не обращая внимания на его жалкий вид, зловоние, чёрную окраску, грязные лохмотья. Именно по этим не слишком привлекательным свойствам его можно распознать. Он предстаёт перед нами как вышедшая из первичного хаоса изначальная субстанция (substance primitive), которую Бог во время Сотворения и упорядочения вселенной предназначил для избранных своих служителей. Извлечённая из Небытия (Néant), она несёт на себе его печать, что находит отражение в слове Ничто (Rien) [365] , фигурирующем в надписи. Философы, впрочем, установили, что её природа, стихийная и беспорядочная, состоит из неимоверной смеси тьмы и света, зла и добра, и что это ничто содержит в себе Всё (Tout), что они могли бы пожелать.

Кессон 2. — Увенчанная короной большая буква «H», которую Луи Одиа отождествляет с геральдической сигнатурой короля Франции Генриха II b . Надпись сильно повреждена, но прежде можно было прочесть:

Ранее нам уже представлялся случай отметить, что буквой «H», вернее, соответствующей графической записью, Философы обозначают дух, всеобщую душу вещей, деятельное всемогущее начало, которое, как считается, постоянно движется и вибрирует. Средневековые строители придавали форму буквы «H» фасадам соборов, храмов, прославляющих божественный дух, великолепно передающих порыв человеческой души к Творцу. «H» соответствует «эта» — седьмая буква греческого алфавита, буква, с которой начинается слово солнце ('Ηλιος), при том что солнце — обиталище духа, звезда, испускающая свет. К этому слову восходит имя пророка Илии (по-гречески Ήλίας — solaire, солнечный), который, согласно Писанию, поднялся, словно чистый дух, на небеса в колеснице света и огня. «H» ещё и средняя часть одной из монограмм Христа: IHS (от Iesus Hominum Salvator — Иисус, Человеков Спаситель), и знак средневековых вольных каменщиков, обозначавший две колонны храма Соломона (Иакин и Бохас, Jakin et Bohas), у подножия которых работники получали своё жалованье, — колонны, чьим свободным, смелым и ярким воспроизведением служат наши колокольни. Наконец, «H» указывает на первую ступеньку лествицы Мудрецов (scala philosophorum), на знание герметического агента (agent hermétique), таинственно преобразующего минералы, на вновь обретённое знание утерянного Слова (Parole perdue). Некогда Адепты называли этот реагент магнитом (aimant ou attractif). Вещество, заряженное магнитом, получило имя магнезия (Magnésie), и именно это вещество служило посредником между небом и землёй, питавшимся звёздными токами (influences astrales) или энергией небес (dynamisme céleste). Притягивая эти токи, словно настоящий магнит, оно передавало их пассивной субстанции (substance passive). В одном из своих аллегорических рассказов де Сирано Бержерак [366] говорит, в частности, о магнетическом духе (esprit magnésien), в приготовлении и использовании которого он, судя по всему, отлично разбирался.

«…Вы, я думаю, не забыли, — пишет наш автор, — что меня зовут Илия, как я вам уже говорил. Знайте же, что я находился в вашем мире и обитал на берегах Иордана с Елисеем, таким же евреем, как и я сам. Там, среди книг, я вёл жизнь достаточно приятную, чтобы о ней не жалеть, хотя она быстро протекла. Однако с увеличением моих знаний всё больше возрастало во мне сознание того, как мало я действительно знаю. Никогда наши священники не напоминали мне о знаменитом Адаме без того, чтобы воспоминание о том совершенном знании (Philosophie parfaite), которым он обладал, не вызывало во мне вздохов. Я уже совершенно отчаивался в возможности получить это знание, когда однажды, после того, как я совершил жертвоприношение в искупление немощей своего бренного существа, я заснул и Ангел Господень явился мне во сне; проснувшись, я тотчас же принялся за выполнение того, что он мне предписал. Я взял магнит, размером приблизительно в два квадратных фута, и положил его в горнило; когда он совершенно очистился от всякой примеси, осел и растворился, я извлёк из него притягивающее (attractif) вещество, раскалил всю эту массу и превратил в шар среднего размера.

В дальнейшем ходе приготовлений я соорудил очень лёгкую железную колесницу, и несколько месяцев спустя, когда всё было готово, я сел в эту искусно придуманную повозку. Вы, может быть, спросите меня, для чего нужен был весь этот сложный снаряд. Так знайте же, что мне поведал Ангел во время моего сна; он сказал, что если я хочу приобрести то совершенное знание (science parfaite), к которому стремился, я должен подняться в мир луны, где в раю Адама я найду древо знания (Arbre de la Science), и что как только я вкушу его плода, тотчас же моя душа просветится всеми теми истинами, которые способно вместить человеческое существо. Так вот для какого путешествия я соорудил свою колесницу. Наконец я вошёл в неё, и когда я прочно уселся и утвердился на сиденье, я бросил очень высоко в воздух свой магнитный шар. Тотчас же поднялась и железная машина, которую я нарочно в середине построил более тяжёлой, чем по краям; она поднималась в полном равновесии, так как подталкивалась именно этой своей более тяжёлой средней частью. Таким образом, по мере того, как я долетел до того места, куда меня притягивал магнит, я тотчас же подхватывал магнитный шар и рукой гнал его вверх впереди себя… Я должен сказать, что зрелище было необыкновенное: сталь этого летучего дома, которую я отшлифовал самым тщательным образом, отражала со всех сторон солнечный свет так ярко и резко, что мне самому казалось, что я возношусь в огненной колеснице (un chariot de feu)… Когда впоследствии я стал обдумывать чудесное своё вознесение, то хорошо понял, что не мог бы обойти бдительного Серафима, поставленного Богом у врат рая, чтобы охранять его, если бы я пользовался одними скрытыми силами материи (vertus occultes d'un simple corps naturel); мне это удалось потому, что Бог любит иногда действовать косвенными путями. Я думаю, что Он внушил мне этот способ проникнуть в рай; точно так же, как Он захотел воспользоваться рёбрами Адама, чтобы создать жену ему, хотя Он мог точно так же сотворить её из земли, как и его».

Корона же, дополняющая наш важный символ, никакого отношения к французскому королю Генриху II не имеет — это царский венец избранников (élus). Он украшает чело Искупителя на распятиях XI, XII и XIII вв., в частности, в Амьене (византийский Христос, прозванный Святым Спасом) и в Соборе Нотр-Дам де Трев (верх портала). Всадник Апокалипсиса (6:2) на белом коне, символизирующем чистоту, принимает в качестве отличительных знаков своего высокого достоинства лук и венец (couronne) — дары Духа Святого. Между тем наша корона (notre couronne) — посвящённые понимают, о чём речь, — есть как раз излюбленное место пребывания Духа (esprit). В изобилии таит в себе Дух та жалкого вида едва воплощённая субстанция, о которой мы уже говорили. Философы древности представляли её в образе corona radiata с расходящимися лучами. Такой короны удостаивались лишь боги и божественные герои. Согласно нашему истолкованию, это вещество — проводник минерального света (véhicule de la lumière minérale) — предстаёт, благодаря лучеобразной сигнатуре духа (signature rayonnante de l’esprit), землёй обетованной для избранников Мудрости.

Кессон 3. — На этом барельефе представлен часто используемый древний символ: дельфин на лапе морского якоря. Объяснительная надпись гласит:

Мы уже несколько раз отмечали важную роль, какую в алхимическом театре играет рыба. В образе дельфина (dauphin) или прилипалы (échénéide ou rémora) она выражает влажное и холодное начало (le principe humide et froid) Делания, то есть нашу ртуть (notre mercure), которая постепенно сгущается под воздействием Серы — катализатора десикации (dessication) и затвердевания (fixite). Сера на нашем барельефе представлена морским якорем, средством для удержания судна, которому он обеспечивает точку опоры и сопротивление волнам. Длительная операция по постоянному сгущению и, в конечном итоге, затвердеванию Ртути, похожа на морское плавание с его штормами. Непрерывно кипящий герметический компост — как бы бурное волнующееся море. Всё новые и новые пузырьки поднимаются к поверхности и лопаются. Пространство сосуда заполняют тяжёлые пары. Стенки покрываются непрозрачным синеватым налётом, на них конденсируются капли, стекающие затем в бурлящую массу. Перед нами малая буря. Над ковчегом разверзаются хляби небесные, но он плывёт себе во власти волн и ветра. Звезда в море вот-вот образует Делос, гостеприимную и спасительную землю для детей Латоны. Среди валов плывёт дельфин, и волнение на море продолжается до тех пор, пока рыба-прилипала (rémora), невидимая владычица глубин, не остановит, подобно мощному якорю, относимый ветром корабль. Тогда воцаряется покой, воздух очищается, море разглаживается, рассеивается туман. Вся поверхность затягивается плёнкой, которая уплотняется и распространяется в глубину, знаменуя тем самым окончание потопа, момент, когда ковчег причаливает, рождение Дианы и Аполлона, победу земли над водой, сухости над влажностью, эпоху нового Феникса. В буйстве волн и борьбе стихий обретается вдруг нерушимый покой, гармония — результат полного равновесия начал, чей символ — рыба на якоре: sic tristis aura resedit.

Поглощение и коагуляция Ртути очень незначительным количеством Серы в основном и породили миф о рыбе-прилипале (rémora) — небольшой рыбке, которой народная фантазия и герметическая традиция приписывали способность останавливать самые большие суда. Вот, впрочем, что об этом говорит на содержательном языке аллегорий философ Рене Франсуа: «Когда император Калигула возвращался в Рим с мощным флотом, случилась незадача, весьма его рассердившая. Великолепные суда, хорошо вооружённые и оснащённые, смотрятся как нельзя лучше, ветер с кормы надувает паруса — кажется, что волны и небеса на стороне Калигулы и способствуют его планам, как вдруг императорский корабль, флагман флотилии, останавливается, меж тем как другие продолжают свой бег. Император гневается, лоцман орёт во всю глотку, четыре сотни гребцов, по пяти на каждой скамье, обливаясь потом, налегают на вёсла. Ветер бушует с новой силой, море ярится, а корабль стоит. Все изумлены таким чудом, и тут императору приходит на ум, что их держит какое-то морское чудовище. Сразу несколько матросов прыгают за борт и проплывают под водой вокруг плавучей крепости. Они обнаруживают злополучную рыбёшку полфута длиной, присосавшуюся к корпусу, которая развлекалась тем, что удерживала галеру императора, властителя мира. Казалось, она хочет посмеяться над тем, кто наводит на всех страх множеством своих солдат, грохотом железа и владеет всей землёй. „Се новый Ганнибал у ворот Рима, — говорит она на своём рыбьем языке, — и он держит в неволе плавучий Рим и его императора. Властительный Рим, совершая триумф, спустит на берег пленённых королей, и я триумфально проведу по морю, по всем водам Океана Владыку Мира. Кесарь станет царём людей, а я — Кесарем Кесарей. Теперь у меня в плену вся мощь Рима. Я буду держать своих пленников здесь, на пороге, столько времени, сколько сочту нужным, им у меня не вырваться. Потешившись над этим галионом, прилипнув к нему, я за единый миг достигну того, чего они не достигли за восемь веков, изничтожая человеческий род, опустошая землю. Бедный император! Что толку тебе от твоих ста пятидесяти миллионов дохода, от трёхсот миллионов подданных: одна невзрачная рыбёшка одержала над тобой верх! Пусть неистовствует море, пусть ревёт и бесится ветер, пусть всё население Земли сядет грести, а всё деревья превратятся в вёсла, всё равно корабль не сдвинется ни на йоту, если не будет на то моего позволения…“ Вот уж поистине Архимед среди рыб, который всё может остановить, одушевлённый магнит, забирающий себе всё железо, всё оружие самой могущественной Монархии мира. Не знаю, кто назвал Рим золотым якорем рода человеческого, но тогда эта рыба — якорь из якорей…О чудо Божие! Крошечная рыбка поколебала авторитет не только Рима, но и самого Аристотеля, которому мы больше не верим, и всей философии, продемонстрировавшей свою несостоятельность, ведь она не в силах объяснить, как беззубая пасть может остановить судно, влекомое четырьмя стихиями, да так, что оно не трогается с места даже в самый жестокий шторм. Плиний говорит, что в самой маленькой твари на страже стоит вся вселенная. И я полагаю, что эта маленькая рыбка — самое главное оружие естества и всего его воинства. Она вцепляется в галеры и останавливает их. Она связывает без верёвки — присасываясь — то, что нельзя связать… Увы! Почему столь здравое соображение не заставляет нас отринуть свою гордыню, ведь если даже посредством этого маленького морского разбойника и пирата естества (petit escumeur de mer, et le pyrate de la nature) Бог способен стреножить наши порывы, не знавшие дотоле узды, что будет, когда Он обрушит на нас всё своё могущество? Если Он производит всё из ничего, если с помощью рыбы, вернее, с помощью почти пустоты (petit rien), принявшей вид рыбы, он хоронит все наши надежды, что с нами станет, когда он употребит всю свою власть и, дабы свершить правосудие, бросит в бой всё своё воинство?» [367]

Кессон 4. — У входа в сад Гесперид неусыпно стережёт дерево с золотыми плодами огромный дракон. На филактерии относящаяся к данному сюжету надпись:

Миф о драконе, которому поручили сторожить знаменитый сад и легендарное золотое руно, слишком хорошо известен, чтобы его здесь пересказывать. Достаточно отметить, что дракон — иероглиф грубой минеральной материи, с которой начинают Делание. Отсюда ясно, сколь велико его значение и как важно тщательно исследовать внешние признаки и свойства, позволяющие его идентифицировать, выявить и выделить герметического субъекта среди многочисленных минералов, которые естество предоставляет в наше распоряжение.

Считается, что дракон, поставленный охранять то замечательное место, где Философы прячут свои сокровища, никогда не спит. Его горящие глаза никогда не закрываются. Он не знает ни отдыха, ни усталости и не может побороть бессонницы — та давно уже стала основным его свойством, определяющим истинный смысл его существования. Впрочем, на это указывает и греческое имя. Δράκων произошло от δέρκομαι (regarder, voir, смотреть, видеть и — в расширительном смысле — жить, vivre), слова, близкого к δερκευνής (qui dort les yeux ouverts, тот, кто спит с открытыми глазами). Через оболочку символа изначальный язык даёт нам воспринять идею о постоянной воле к действию, о неистребимой жизненной энергии, таящейся в минеральном теле (corps minéral). Мифологи называют нашего дракона Ладоном (Ladon), что звучанием напоминает Латону и позволяет установить связь с греческим Λήθω — быть скрытым (être caché), незнакомым (inconnu), неизвестным (ignore), — что справедливо для материи Философов (matière des philosophies).