Чтение онлайн

(Отметим в скобках, что в философии – в отличие от истории или журналистики – понятие события чаще всего лишено оценочного, нормативного компонента. В житейском языке событием называют только факты, имеющие более или менее важное значение; так, если поезд приходит по расписанию, это не событие, а вот если он сошел с рельс – это, конечно, событие. Философы обычно употребляют это слово в нейтральном и максимально расширенном значении: все, что происходит или имеет место, это событие, даже если происходящее не имеет никакого значения ни для кого. Не произойти для философа может лишь не-событие).

Не испытывающий недостатка ни в чем, ни количественно (в этом смысле совершенный означает законченный), ни качественно (в этом смысле совершенный означает то, что не может быть улучшено или превзойдено).

Оба значения близки друг к другу – совершенно то, что не имеет недостатков. Но что такое недостаток? Нехватка чего-либо, т. е. небытие, которое становится реальностью только посредством воображения чего-то другого. Но это означает, стоит только отказаться от воображения, совершенным становится все. Это самая трудная и в то же время самая простая из тайн, суть которой Спиноза вслед за Фомой Аквинским и Декартом, правда, переиначив ее смысл, гениально выразил одной короткой фразой: «Под реальностью и совершенством я разумею одно и то же» («Этика», часть II, определение 6). Это означает, что реальность – все, что есть (а в настоящем – все, что может быть), без всяких исключений.

Обычно в качестве контраргумента приводят очевидность зла и тщету наших усилий – зачем стараться изменить существующее, если оно совершенно? Здесь кроются сразу две ошибки. Ведь то, что мы называем злом (боль, несправедливость, эгоизм и т. д.) так же реально и так же истинно, как и все остальное, и в этом смысле так же совершенно. То же самое относится и к нашим усилиям, направленным на сопротивление злу или его преодоление. Злокачественная опухоль убивает не потому, что она несовершенна; напротив, она убивает потому, что совершенна в своем смертоносном качестве опухоли. Аналогично дело обстоит с противоопухолевыми препаратами: они либо совершенно эффективны, либо совершенно не эффективны, но в любом из этих качеств – совершенны. Это означает, что любое оценочное суждение субъективно, следовательно, необходимо (для субъектов, т. е. нас) и иллюзорно (если мы пожелаем увидеть в нем что-либо кроме отражения своего субъективизма). Точнее других это сформулировал Делез со ссылкой на Спинозу: «Если, по Спинозе, зло – ничто, то не потому, что существует только Добро и только оно имеет бытие, а напротив, потому, что добро существует не больше, чем зло, а Бытие есть и добро и зло одновременно» (Спиноза, «Практическая философия», III). Значит, бытие находится по другую сторону добра и зла? Но с равным успехом можно сказать, что оно – по эту сторону, и это будет точка зрения Бога (так мог бы сказать Спиноза) или истины (как предпочитаю говорить я), содержащей все остальное. Реальность ни в чем не испытывает недостатка, потому что в ней присутствует все. Такова мудрость Праджнянпрады. Такова же мудрость Этти Хилсама, и другой мудрости нет. Оптимистична ли она? Отнюдь нет. Пессимистична? Тоже нет. Суть дела точно выражают строки, написанные Этти Хилсамом в пересылочном лагере накануне отправки в Освенцим: «Мне иногда говорят: “Ты всегда смотришь на вещи с хорошей стороны!” Какая плоскость мысли! На самом деле мир совершенно добр. И одновременно совершенно зол. Каждая вещь имеет две стороны, и они всегда и везде взаимно уравновешены. У меня никогда не возникало ощущения, что я принуждаю себя смотреть на вещи с хорошей стороны – они и так совершенно хороши сами по себе. Всякая ситуация, даже самая плачевная, есть абсолют и соединяет в себе хорошее и дурное» (Письмо из Вестерборка от 11 августа 1943 года). Это трагическая мудрость, которая означает: мы уже в Царствии Небесном, но жестоко ошибется тот, кто решит, что это рай.

Свойство быть совершенным (Совершенный). Часто говорят, что совершенство – не от мира сего, подразумевая под этим, что существует другой, идеальный мир, с которым и проводится сравнение. Понятие совершенства имеет только относительный смысл (Спиноза, «Этика», часть IV, Предисловие; см. также часть I, Прибавление). Абсолютное совершенство – нонсенс или сам абсолют, но не потому, что с нашей точки зрения оно не должно иметь никаких недостатков, а потому, что в нем не должно быть никакой нехватки чего бы то ни было (оно должно быть всем, что есть, и всем, что может быть). Таково бытие Парменида и мистиков.

Не способность стать совершенным, но способность стремиться к совершенству. Отсюда понятно, что совершенство редко бывает совершенным и всегда подразумевает способность к изменению и самоизменению. Руссо полагал, что эта черта является свойством человеческой природы. Помимо свободы, пишет он, есть еще одно особенное качество, отличающее человека от животного. «Это – способность к самосовершенствованию, которое с помощью различных обстоятельств ведет к последовательному развитию всех остальных способностей, способность, присущая нам как всему роду нашему, так и каждому индивидууму, в то время как животное по истечении нескольких месяцев рождения на свет становится тем, чем будет всю жизнь, а род его через тысячу лет – тем же, чем был он в первый год этого тысячелетия» («Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми», I; аналогичную идею, правда, без употребления слова «самосовершенствование», высказывает Паскаль в «Предисловии к трактату о пустоте»). Следовательно, совершенствование есть эволюция, но не столько естественная, сколько историческая и культурная. В этом – и полезность, и относительность понятия. Если история и культура являются составной частью природы, а я полагаю, что именно так это и обстоит, то совершенствование – не более чем одна из форм универсального становления (не исключение из дарвинизма, а один из случаев его проявления). Тем лучше для Гераклита и преподавателей.

Возможный в комплексе с чем-либо другим. Два события со-возможны, если они могут произойти, пусть даже в разное время, в одном и том же мире. Понятие со-возможности особенно важно для философии Лейбница, поскольку без него нельзя объяснить существование зла. Бог, являясь всемогущим и всеблагим, не всегда выбирает события, которые кажутся нам наилучшими, если мы рассматриваем их по отдельности (например, Гитлер мог бы умереть в младенчестве, или ограничиться занятиями живописью, или обратиться в иудаизм и т. д.). Но Бог имеет свои резоны, ибо он и есть сам разум, следовательно, подчиняется принципу непротиворечивости. Это значит, что он может выбирать только лучшие из со-возможных событий, иначе говоря, из событий, которые могут существовать в одном и том же мире, вместе (мир един, так как представляет собой полноту случайных вещей) образуя наилучшее из возможных сочетаний. У нас мог бы быть мир без Освенцима, без рака, без войн и без дураков. Но все эти миры были бы хуже, чем наш нынешний мир. Почему? Потому что в противном случае Бог создал бы какой-нибудь из этих миров, а не тот, что существует сейчас. На этот аргумент нечего возразить, поскольку он является априорным аргументом. Но по той же самой причине от него ничего не стоит отмахнуться. Если рассуждать в рамках подобной логики, то можно оправдать вообще все что угодно (например, допустить существование мира, в котором войну выиграл бы Гитлер). Думать так значит принимать как данность все существующие в мире ужасы и несчастья – болезни, массовое уничтожение людей, землетрясения и т. д. Во имя чего? Во имя некоей гармонии, нарушение которой якобы приведет к еще худшим последствиям. Ах, вы говорите, умер ребенок? Ну что ж, это всего лишь маленькое темное пятнышко в уголке полотна, благодаря которому еще ярче играют остальные краски. Вы говорите, целый народ страдает от недоедания? Печальный диссонанс, зато какой гармонией звучит на его фоне вся остальная музыка! («Опыты теодицеи», часть I, § 12). Почему Бог выбрал именно такой мир? Потому что это лучший из миров, в котором навечно предусмотрено оптимальное сочетание со-возможных событий. А откуда нам знать, что этот мир действительно лучший? Но ведь Бог выбрал его для нас (там же, §§ 8–10)! Поистине, не устаешь поражаться, как такой могучий гений, как Лейбниц – может быть, величайший из гениев всех времен и народов, – мог довольствоваться ходьбой по кругу в этом своем мирке восторженного оптимизма. Видимо, гений бессилен против веры, тогда как вера способна на многое – например, убаюкивать гений до тех пор, пока он не уснет.

Согласиться означает сделать своим, принять, признать, сказать «да» тому, что есть или будет. Это единственный способ жить, как говорили древние греки, gomologoumenos, т. е. в неразрывном согласии с природой и разумом. Отказаться? Зачем, если это ничего не изменит? Лучше согласиться и действовать.

Не следует путать согласие с терпимостью (последняя предполагает, что какие-то остатки желания отказаться, дистанцироваться от предложенного сохраняются) и со смирением (хранящим остатки огорчения). Подлинное согласие радостно. В этом смысле оно составляет главное содержание мудрости. Так, Монтень говорит: «Я с чистым сердцем и благодарностью принимаю от природы то, что она сделала для меня, соглашаюсь с ней и ликую». У Праджнянпады читаем: «То, что я хочу сказать вам, очень просто и сводится к одному слову: “Да”». Да – всему грядущему, всему, что будет. Путь – это возможность наслаждаться вкусом плодов и богатствами жизни. Путь, таким образом, это понимание того, что другого пути нет, что он и есть мир, который ты либо принимаешь, либо отвергаешь. Согласиться – значит принять.

Согласие не равнозначно воле. Стремись к тому, что от тебя зависит, учили стоики, и принимай то, что от тебя не зависит. Но здесь перед нами встает трудность, о которую споткнулся и сам стоицизм: а зависит ли от нас наше согласие? Эпиктет утверждал, что зависит. Увы, жизнь снова и снова опровергает его. Но ведь ни от кого другого оно тоже не зависит. Иначе говоря, наше согласие зависит не от нашего хотения, а от того, что мы такое есть. Но разве можно выбрать, каким быть? Или хотя бы познать и изменить себя, стать лучше и двигаться вперед? Нельзя согласиться по приказу, но можно учиться согласию, как и умению поддерживать и культивировать согласие. Работа над собой – вот настоящее умение жить.

Следует ли соглашаться со всем на свете? Со злом, например? С наихудшим из возможного? Приходится соглашаться, ибо иначе с ним нельзя бороться. Разве можно лечиться, отвергая сам факт болезни? Разве можно бороться, не соглашаясь признать, что конфликт существует? Чтобы возлюбить своих врагов, вначале следует признать, что они есть, и согласиться их иметь. В том и состоит мудрость Евангелия, что оно учит: любить значит говорить «да». Что отнюдь не подразумевает отказа действовать, бороться, менять мир. Так скульптор, прежде чем преобразовывать мрамор, должен согласиться иметь дело именно с мрамором. Так и деятельный человек должен принять мир таким, какой он есть, и лишь затем пытаться его преобразовать. Родители во всем согласны со своими детьми (это значит, что они любят их такими, какие они есть, ни от чего не отворачиваясь), но разве они отказываются их воспитывать, а порой и наказывать? Запрещать не запрещается, запрещается презирать, отвергать, ненавидеть. Не запрещается говорить «нет», если это поможет громче и свободнее сказать «да». Согласие не слабость. Это прозорливая и щедрая сила.

Ее противоположность – отказ, злоба, неприятие, отрицание, вытеснение. Отказаться значит сказать миру «нет» и положить начало безумию. Согласие, напротив, – начало мудрости.

В логике и лингвистике – совокупность общих характеристик, свойственных индивидуумам одного и того же класса и служащих для его концептуального определения. В этом смысле содержание противостоит расширению (экстенсиональному толкованию). Например, дать содержательное определение концепта «млекопитающее» (лингвисты иногда говорят интенсиональное определение) значит перечислить характерные признаки, служащие основанием принадлежности именно к этой группе: млекопитающее – это позвоночное животное (ближайший род), имеющее грудные железы, эластичный кожный покров, четырехкамерное сердце, легочное дыхание, живородящее (за исключением отряда однопроходных), существующее при постоянной температуре тела и т. д. Расширительное, или экстенсиональное, определение подразумевает перечисление всех видов млекопитающих (каждый из которых следует определить интенсионально), а то и вообще всех млекопитающих (строго экстенсиональное определение). Содержательный подход позволяет экономить время и остается почти единственным способом давать определения.

Нетрудно заметить, что чем богаче содержательное определение понятия, тем уже его объем, и наоборот: понятие млекопитающего богаче, чем понятие позвоночного, но видов позвоночных больше, чем видов млекопитающих.

Испытываемое в настоящем желание, обращенное на прошлое и в силу этого как бы дважды пустое – оно отражает нехватку в нас самих того, чего никогда и не было. Тем самым отличается от ностальгии (нехватки того, что когда-то было) и противостоит благодарности (испытываемой в настоящем радости о прошлом). «Сожаление, – пишет Камю, – это иная форма надежды». Однако сам контекст – а речь идет о Дон Жуане («Миф о Сизифе») – указывает, что автор в данном случае имеет в виду скорее то, что лично я называю ностальгией. На самом деле и то и другое симметрично надежде: это нехватка прошлого (и того, что было, и того, чего не было), как надежда есть нехватка будущего (которое, может быть, наступит). Асимметрия делает сожаление еще более болезненным, а надежду – еще более сильной.