Чтение онлайн

Испытывать симпатию – значит чувствовать то же, что другой человек, или чувствовать вместе с ним. Греческое слово «симпатия» означает «сочувствие». Однако в современном языке эти два слова отнюдь не являются синонимами. Симпатия нейтральна – можно симпатизировать человеку, испытывая при этом радость или печаль. Сочувствие подразумевает негативный оттенок чувства – мы сочувствуем чужому страданию или несчастью, сами не испытывая при этом ни радости, ни веселья. Поэтому симпатия более «симпатична», более приятна, но и более двусмысленна. Разве захочется кому-нибудь разделить радость злодея или удовольствие палача? Всякое страдание заслуживает сочувствия. Но далеко не всякая радость способна вызвать симпатию.

Следствие, указывающее на причину. Отсюда нередкая иллюзия, что симптом имеет какой-то смысл, тогда как он является всего лишь проявлением каузальности. Высокая температура сама по себе ничего не значит. Но температура повышается по какой-то причине, и эту причину можно выяснить и устранить.

Словом «симптом» чаще всего пользуются для обозначения знаков, то есть доступных наблюдению и распознаваемых следствий болезни. Однако после Фрейда возникла тенденция к его более широкому толкованию. Вы зеваете? Это симптом усталости, или скуки, или депрессии. Вы забыли дома зонтик? Это тоже симптом. Вы опоздали на встречу? Симптом. Пришли раньше времени? Симптом. Ах, вы пришли точно вовремя? Не радуйтесь, это тоже симптом. Я назвал бы это современной формой герменевтики или суеверия. Все, что в поведении человека может быть так или иначе интерпретировано, все, причин чего мы не знаем, но смысл чего хотим узнать, является симптомом. Это и в самом деле возможно. Вот только зачем это нужно? Если все симптоматично, включая интерпретацию симптомов, то только потому, что все имеет какую-то причину. Чаще всего эта причина остается нам неизвестной, и мы призываем на помощь воображение. Как говорил Спиноза, мы попадаем в лабиринт воображения, и исцелить нас может только истина. Здоровье есть молчание органов. Мудрость – молчание ума. Все на свете может иметь смысл, но сам смысл смысла не имеет. Интерпретировать можно что угодно – в зависимости от степени своего невежества.

Совокупность симптомов. Является ли синдром свидетельством конкретного заболевания? Не всегда и не обязательно. Он может свидетельствовать о наличии множества самых разных заболеваний. Чтобы разобраться в них, нужен диагноз. Синдром – это всего лишь отправная точка диагностики, основанная на наблюдении. В этом случае понятие болезни можно назвать его конечной точкой, основанной на объяснении. А что же такое выздоровление? Это уже не диагностика, а прогноз и лечение.

Род эклектики без правил; сопоставление плохо согласующихся между собой положений, заимствованных из разнородных и отличающихся пестротой учений.

Пиаже и Валлон (217) называют синкретизмом одну из тенденций восприятия и мышления, свойственную маленькому ребенку, который склонен воспринимать окружающее как некую целостность, не различая деталей, связывая все воспринимаемое в единую картину, лишенную четкости. Точность и строгость придут позже.

По-гречески слово synthesis означает союз, состав, со единение. Синтезировать означает составлять (tithenai) вместе (sun). Тем самым синтез противостоит анализу, то есть расчленению, разложению.

Синтез идет от простого к сложному, учит Лейбниц. По части имеющихся элементов он составляет (или восстанавливает) целое. Анализ идет от сложного к простому. Он разделяет целое на элементы. Примером тому могут служить химические процессы. Соединяя атомы кислорода и водорода, можно синтезировать воду. И наоборот, подвергнув ее анализу, можно получить атомы кислорода и водорода.

Однако в философии слово «синтез» используется в основном для обозначения умственного процесса, состоящего только из идей. Именно так понимает синтез Декарт. Синтез является третьим, после очевидности и анализа, правилом его метода: «Располагать свои мысли в определенном порядке, начиная с предметов простейших и легко познаваемых, и восходить мало-помалу, как по ступеням, до познания наиболее сложных» («Рассуждение о методе», часть II). Из этого следует, что анализ – первый (простое не дано изначально; его еще надо завоевать) и ближайший из истинных путей, благодаря которым была методически изобретена каждая вещь (см. «Возражения…»). Синтез в основном служит доказательству того, что уже известно. Достаточно сравнить, например, «Размышления о первой философии» того же Декарта, написанные в аналитическом ключе, и его же «Первоначала философии», выстроенные по принципу синтеза.

Но синтез – не только порядок или метод. У Гегеля и Маркса это также один из аспектов диалектики. Две противоположности соединяются, образуя третий, превосходящий термин (то есть уничтожающий и одновременно сохраняющий обе), – это и есть синтез. Таково становление как синтез бытия и ничто (Гегель. «Наука логики», раздел I, глава 1). Таков плод как синтез семени и растения (Энгельс. «Анти-Дюринг», отдел I, глава 13). Или коммунизм как синтез борьбы классов (пролетариат «побеждает в этой борьбе, только уничтожая себя и свою противоположность», то есть частную собственность; Маркс и Энгельс, «Святое семейство», IV; см. также «Капитал», I, раздел 8, гл. 32). Отрицание отрицания есть новое утверждение. Это «хорошая сторона» отрицания, это покой в движении и плодовитость. Слишком красиво, чтобы быть верным, скажете вы? Многие и в самом деле думают так. Во всяком случае, многие из наших студентов именно таким образом понимают синтез, сводя его в своих работах к апологии золотой середины и в результате получая вялость и нерешительность. Достаточно вспомнить печально известную схему – «тезис, антитезис, синтез», по которой такие работы и пишутся. Конечно, это схема как схема, и никому не запрещено ею пользоваться. Но понимать ее все-таки надо диалектически. «Тезис, антитезис, синтез» не означает «черное – белое – серое». Или «да – нет – может быть». Потому что это уже никакой не синтез, а увертка от принятия решения и компромисс. Не диалектика, а жвачка.

Синтетические суждения «присоединяют к понятию субъекта предикат, который вовсе не мыслится в нем и не мог бы быть извлечен из него никаким расчленением» (Кант, «Критика чистого разума», Введение, IV). Противостоят аналитическим суждениям. Например, как поясняет Кант, суждение «Все тела протяженны» – аналитическое суждение (понятие протяженности включено в понятие тела, так как понятие тела, не имеющего протяженности, противоречиво). Суждение «Все тела имеют вес» – синтетическое суждение (понятие веса не содержится в понятии тела, так как идея невесомого тела не является внутренне противоречивой, и только благодаря опыту мы знаем, что все тела действительно имеют вес). Все суждения, основанные на опыте, подчеркивает Кант, относятся к разряду синтетических, но не обязательно все синтетические суждения основаны на опыте. Дело в том, что помимо суждений, основанных на опыте, a posteriori (таково суждение «Все тела имеют вес»), есть и суждения, основанные на знании, a priori («Все происходящее имеет причину»). Объяснению возможности формулирования априорных суждений, то есть возможности существования науки, и посвящена в значительной части «Критика чистого разума».

Упорядоченное соединение элементов, каждый из которых необходим для поддержания целого и в то же время зависит от него. Именно в этом смысле мы говорим о нервной системе, о Солнечной системе, об информационной системе и т. д. В философии системой чаще всего называют совокупность идей, «рассматриваемую больше с точки зрения их взаимосвязи, чем с точки зрения их истинности» (Лаланд). Сама множественность таких систем, зачастую несовместимых (ибо каждый полагает, что только он изрекает истину), не позволяет нам признать справедливость их всех, вместе взятых, как и отдать предпочтение какой-либо одной из них. Все системы ложны, говорит Ален, в том числе и система систем, то есть гегельянство (превращающее противоречие между системами в движущую силу собственного развития). Стройность системы не может служить не только доказательством, но даже аргументом. Разве мало невероятно стройных, но при этом совершенно бредовых систем? Фрейд, например, называл паранойю «деформированной философской системой», а я бы охотно дополнил его формулировку, назвав всякую философскую систему добившейся успехов паранойей. Лично мне гораздо больше по нраву противоречия жизни и колючая шероховатость реальной действительности.

Вместе с тем не приходится отрицать, что крупнейшие в мире философские учения представляют собой системы. Почти каждая из них к этому стремится, и не просто так, а по необходимости. Нужно же как-то удерживать вместе то, что считаешь истинным. Думать надо обо всем, осмысливать все сущее. Система – это горизонт философии, это такая организация мысли, при которой все связано как в высшей форме синтеза, слито в органическом единстве, и это, конечно, гораздо лучше, чем бессвязное и противоречащее само себе мышление. Не стоит только впадать в другую крайность и принимать эту связность за высшее доказательство, не стоит замыкаться в рамках системы. С какой стати держаться за то, что уже осмыслено? Важна не связность, а истина. Сегодняшняя мысль важнее вчерашней, а реальность важнее системы. Какое унылое занятие – думать только ради того, чтобы доказать свою правоту! И какое безумие – полагать, что сумеешь шагнуть за горизонт! Лучший пример подает нам наука, которая не жалеет усилий, чтобы оставаться противоречивой, и благодаря этому движется вперед. Лучший пример подают нам Платон, Монтень, Паскаль… Горизонт впереди, значит, надо идти вперед. Система могла бы быть философией Бога. Вот только Бог – не философ.

В авторах систем всегда есть что-то патетическое. Им кажется, что своей мыслью они охватывают все на свете, тогда как на самом деле занимаются тем, что мастерят потихоньку свои мелкие идейки. Разве может система вместить в себя Вселенную, если она сама является ее частью? Мир продолжает существовать независимо от любых систем. И философия продолжает развиваться без оглядки на системы, и тем лучше. Если бы какой-нибудь системе удалось утвердиться в качестве единственной, с философией было бы покончено. Но все они провалились, даже лучшие из лучших. С картезианством покончено. С системой Лейбница покончено, как покончено и с системой Спинозы. И это – лишний довод к тому, чтобы читать Декарта, Лейбница и Спинозу. Они значительнее и интереснее собственных систем. Так что тасуйте колоду идей. Игра не кончена, она только начинается.