Чтение онлайн

В понимании древних греков – иностранец, внушающий презрение или страх. Этноцентризм появился на свет не вчера. Впоследствии значение слова «варвар» расширилось и претерпело некоторые изменения. Сегодня мы называем варваром того, кто грубо нарушает установления не только той или иной конкретной цивилизации, но и цивилизации вообще, или идеи цивилизации как таковой. Отсюда под варварством мы все чаще понимаем нарушение прав человека. Например, существует понятие нацистского варварства. Это, конечно, ни в чем не уличает немецкую цивилизацию. Хотя как посмотреть…

Варварское поведение, а также все, что наводит мысли о варварах. Почти всегда слово «варварство» употребляется с оттенком осуждения (я не знаю ни одного философа, кроме Ницше, который хоть иногда придавал бы понятию варварства позитивное значение), хотя его смысл, разумеется, относителен: он предполагает существование какой-либо цивилизации, отсутствие или уничтожение которой и именуется варварством. Подобная точка зрения чаще всего выражает стремление защитить «своих»: варвар – это в первую очередь «чужой», «не наш», тот, кто не принадлежит к нашей цивилизации, а потому, рассуждаем мы, вообще не принадлежит к цивилизации, а если и принадлежит, то эта его так называемая цивилизация слова доброго не стоит. «Каждый именует варварством то, что ему непривычно», – сказал Монтень. Вот почему словом «варварство» следует пользоваться с большой осторожностью – слишком велика опасность того, что здесь прячется чистосердечный этноцентризм. Однако это не отменяет необходимости проявлять еще большую бдительность по отношению к самому явлению варварства. Бессмертных цивилизаций нет. Где гарантия, что человеческой цивилизации как таковой ничто не грозит?

Лично я иногда использую слово «варварство» в более узком смысле, для обозначения явления, обратного или симметричного сверхдуховности. В этом значении варварство есть смешение порядков (как и сверхдуховность), но только в пользу низшего порядка; это стремление низвести высокое к низкому. Паскаль мог бы назвать его тиранией низших порядков. Примеры такого варварства? Стремление свести политику или право к науке, технике или экономике (это технократическое варварство, или тирания экспертов; иногда, поскольку существует две школы, ее же именуют либеральным варварством, или тиранией рынка). Еще один пример: стремление свести мораль к политике или праву (это политическое, или юридическое, варварство: тоталитарное варварство Ленина или Троцкого; демократическое варварство, больше угрожающее странам Запада; тирания военных, всеобщего голосования или судов). Наконец, варварство может проявляться в стремлении подчинить любовь морали (морализаторское варварство, или тирания нравственного порядка). Можно также привести примеры «перепрыгивания» через порядок: скажем, стремление подчинить мораль науке (сциентизм, нравственный дарвинизм и т. д.); любовь – деньгам (проституция, браки по расчету) или власти (культ личности, фанатизм, евгеника и т. д.). Объяснение всех этих феноменов лежит в сфере низших, а не высших порядков, но не отменяет необходимости бороться с ними. Только так можно спасти политику (от тирании экспертов или рынка), мораль (от тирании партий, собраний или судов) и любовь (от тирании моралистов, общественного мнения или денег). Конца этой борьбе нет и не будет. Любые группировки почти всегда тяготеют к низшим порядкам (даже внутри Церкви властные отношения превалируют над нравственностью или любовью). Всякая группировка, если позволить ей действовать бесконтрольно, стремится впасть в варварство, иными словами, установить свою диктатуру в той или иной форме. Именно их Платон называл «большим зверем». Только индивидуумы иногда способны противостоять этому зверю – при условии, что не попадутся в ловушку сверхдуховности.

«После вас, пожалуйста». Левинас (42) считает, что в этой формуле вежливости заключена вся суть морали. Почему, понятно: она выражает отказ от эгоизма и заставляет насилие уступить дорогу уважению. Вместе с тем вежливость это всего лишь вежливость – эгоизм остается непоколебимым, а уважение почти всегда притворным. Но это не столь важно, потому что насилия все равно удается избежать, и успешнее, чем в других обстоятельствах (если бы сдерживать насилие могло только искреннее уважение, легко себе представить, что творилось бы вокруг!). В этом и состоит суть вежливости – она не добродетель, но кажется добродетелью, и для общества она так же важна, как малозначительна для отдельного индивидуума. Вежливость – пример того, насколько эффективной способна быть видимость. Быть вежливым значит вести себя так, будто ты добродетелен: притворяться, что ты уважаешь окружающих («простите», «извините», «прошу вас» и т. д.), что ты испытываешь к ним интерес («Как поживаете?»), что ты чувствуешь к ним благодарность («спасибо»), что ты сострадателен («примите мои соболезнования»), милосерден («ничего страшного»), даже щедр и бескорыстен («после вас…»). Все это не так уж бесполезно. Это не такие уж пустяки. Приучая детей к вежливости, т. е. заставляя их имитировать добродетель, которой они пока не обладают, мы даем им шанс приобщиться к добродетели. А взрослые благодаря вежливости получают прощение за то, что столь мало добродетельны.

Этимология сближает термин «вежливость» (politesse) с термином «политика» (politique). Не без основания. Вежливость это искусство добрососедства, правда базирующееся на видимости, а не на реальном соотношении сил, на показном уважении, а не на искреннем компромиссе, на преодолении эгоизма с помощью хороших манер, а не на основе справедливости и права. Ален называл ее «искусством знаков» и сравнивал с грамматикой межличностных отношений. В этом искусстве истинные помыслы ничего не значат, все решает обычай. Не следует поэтому придавать вежливости чересчур важное значение, хотя еще ошибочнее думать, что без нее можно обойтись. Вежливость – видимость добродетели, ее нравственная ценность равна нулю, но ее общественная польза бесценна.

Свойство присутствовать одновременно везде. Если Бог существует, вездесущность есть свойство Бога. Почему же тогда нам говорят, что Бог на небесах? Потому что здесь, в нашем мире, отвечала на этот вопрос Симона Вейль, Бог присутствует только в виде отсутствия (он здесь лишь в той мере, в какой его здесь нет). Это очень глубоко запрятанный Бог, и его вездесущность говорит нам о нем еще меньше, чем его трансцендентность.

Величие души. По словам Аристотеля, способность считать себя достойным великих дел и действительно быть этого достойным («Никомахова этика», книга IV, 7–9). Добродетель героев, как смиренность – добродетель святых. Древнегреческая добродетель против добродетели христианской.

Великодушие противостоит одновременно низости (или ничтожности, т. е. неспособности считать себя достойным великих свершений и в действительности таким и быть) и тщеславию (иметь с виду и на языке больше, чем в душе, т. е. верить, что ты способен на нечто такое, чего тебе никогда не добиться). Понятие великодушия довольно точно соответствует введенному Спинозой понятию acquies-centia in se ipso (внутреннее удовлетворение, трезвомыслящее довольство собой, счастливая любовь к себе): «Созерцая себя самое и свою способность к действию, душа чувствует удовольствие» («Этика», часть III, теорема 53, определение аффектов 25; см. также часть IV, теорема 52, доказательство и схолия). В то же самое время великодушие может и не сопровождаться радостным чувством, как, например, у Атоса, – тогда это уже не мудрость, но все еще добродетель.

Видимое «невооруженным глазом» превосходство, вызывающее уважение и необходимость повиноваться. Не случайно Ален называл себя «врагом всякого рода величественности». Он же дал ей прекрасное определение: «Величественность есть все то, что, обладая властью, жаждет еще и уважения». Величественность хочет властвовать и над умами тоже. Вот почему она либо нелепа, либо деспотична.

Количественная характеристика качества, восприни маемая как нечто положительное, иногда с подчеркнуто эмоциональной оценкой (как обратное мелочности). Выражения «величие духа» или «величие души» есть прямой перевод греческого megalopsuchia и латинского magnanimitas. Количество в данном случае расценивается как качество. «Не бывает людей с грязной душой, – говорит Ален, – есть люди, которым не хватает души».

Немецкое слово, означающее «мировоззрение». Под этим термином принято понимать нечто вроде спонтанной философии, не имеющей строгих очертаний, то есть совокупность интуитивных догадок, верований, смутных идей. Приверженцы Weltanschauung изъясняются на собственном языке, что со стороны выглядит как довольно нелепая претензия на причастность к некоему особому знанию – как будто достаточно заговорить по-немецки, чтобы стать умнее. Правда ли, что Weltanschauung – философия для бедных? Скорее уж это идеология богатых или снобов.

Убеждение, не подкрепленное никакими доказательствами и, как всякая вера, легко обходящееся без них, заменяющее их волей, доверием или благодатью. Весьма двусмысленное, чтобы не сказать подозрительное преимущество. Верить значит доверяться кому-то и подчиняться ему. Всякая вера грешит самонадеянностью и отсутствием знания.

Вера, пишет Кант, есть убеждение, имеющее достаточное основание с субъективной стороны, и только («Критика чистого разума», «Трансцендентальное учение о методе», глава II, раздел 3). Следовательно, она годится лишь субъектам, готовым удовлетвориться собственной субъективностью. Остальным требуется сомнение, сопровождающее веру и делающее ее приемлемой.