Чтение онлайн

Гнев, переходящий в действие. Вспыльчивый человек повинуется своему телу вместо того, чтобы им управлять.

Нечто заурядное, низкое, безвкусное. Латинское слово vulgus, от которого и произошло слово «вульгарный», означало «толпа», то есть скопление обыкновенных людей. Следовательно, слово «вульгарный» должно быть примерно синонимичным слову «популярный» или «народный», что в действительности и имело место на протяжении довольно долгого времени. Однако народ является носителем суверенитета, а толпа – нет. Очевидно, по этой причине в демократической среде эволюция двух этих слов двигалась во все более расходящихся направлениях. Быть вульгарным отнюдь не означает быть выходцем из народа или пользоваться народной поддержкой. Вульгарный – это тот, кому не хватает воспитанности, тонкости, изысканности, благородства. Популярность – это шанс, но рискованный шанс. Вульгарность – явный недостаток, хотя и удобный. Не следует путать вульгарность с грубостью (можно говорить грубые слова, вовсе не будучи вульгарным, и быть вульгарным, не произнося ни одного грубого слова). Но еще большим заблуждением было бы видеть в вульгарности что-то вроде отваги или силы. Вульгарность всегда катится по наклонной, выбирает самый легкий путь, хватает то, что первым бросается в глаза, и… оказывается внизу. Быть вульгарным значит льстить самому отвратительному в себе и в окружающем мире. Впрочем, признаем, что понятие вульгарности больше связа но с эстетикой, чем с нравственностью. Порядочный человек может быть вульгарным, а в мерзавце может не быть ни капли вульгарности. Дело в том, что вульгарность распространяется не столько на поступки, сколько на манеру поведения, не столько на чувства, сколько на чувствительность. Вульгарный человек почти никогда не отдает себе отчета в собственной вульгарности. Он остается пленником собственной пошлости, но сам не видит стен своей тюрьмы. Он как бы представляет собой толпу в единственном числе. Если бы вульгарность была грехом, это был бы смертный грех. Но вульгарность – не грех, а всего лишь недостаток вкуса.

Волевой акт, направленный на тот или иной объект в ущерб другим объектам. Является ли выбор свободным? Да, является – в той мере, в какой он зависит от нас. Нет, не является – именно потому, что он зависит от нас. Всякий выбор предполагает субъекта, которого мы не выбираем. Попробуйте, к примеру, стать кем-нибудь другим… Поэтому никакой выбор никогда не бывает абсолютно свободным. Если бы это было так, никакой выбор вообще не был бы возможен.

«Слабо тебе!» Таков вызов, обращенный к ребенку: ему предлагается доказать, на что он способен. Здесь «считаются» только дела, значит, приходится брать на себя риск провала и позора. Подобная альтернатива (сможешь или не сможешь), навязанная со стороны, и есть вызов. Мудрец на вполне законном основании отмахнется от вызова: с какой стати он позволит кому-то, менее мудрому, чем он сам, диктовать, как ему себя вести?

«Всякое искусство и всякое учение, а равным образом поступок и сознательный выбор, – пишет Аристотель, – как принято считать, стремятся к определенному благу» («Никомахова этика», книга I, 5). Однако большинство преследуемых нами целей не имеют ценности сами по себе: на самом деле они суть лишь средство достижения других целей. Например, труд является целью (а следовательно, благом) лишь постольку, поскольку позволяет зарабатывать деньги; в свою очередь, деньги – благо лишь постольку, поскольку позволяют сделать свою жизнь удобней и роскошней, и т. д. Но если всякая цель есть лишь средство достижения другой цели, которая в свою очередь есть средство достижения еще одной цели, и так далее до бесконечности, то наши желания по определению неутолимы. Собственно говоря, многие так и считают, несмотря на то что древнегреческие мыслители с этим все-таки не согласны. Снова послушаем Аристотеля: «Если же у того, что мы делаем, существует некая цель, желанная нам сама по себе, причем остальные цели желанны ради нее и не все цели мы избираем ради иной цели (ибо так мы уйдем в бесконечность, а значит, наше стремление бессмысленно и тщетно), то ясно, что цель эта есть собственно благо, то есть наивысшее благо» (там же, книга I, 1). Формально это объяснение может служить определением. Высшее благо – это, по мнению Аристотеля, конечная цель, иначе говоря, такая цель, которая не является средством для достижения другой цели и по отношению к которой все прочие цели являются лишь средством. Поэтому высшее благо и является конечной целью всех наших действий.

Но что же стоит за этим понятием? Что есть на свете такого, что превосходит все остальное, то, к чему мы стремимся ради него самого и на достижение чего направлены все наши желания? Аристотель дает на этот вопрос ясный ответ: это счастье, которое «следует полагать одной из деятельностей, заслуживающих избрания сами по себе и не одной из тех, что существуют ради чего-то другого» (там же, книга I, 5; см. также книга Х, 6). Эпикур ответил бы иначе: удовольствие, ибо счастье чего-то стоит только до тех пор, пока оно приятно, тогда как удовольствие и без счастья остается ценным. Стоики предложили бы свой вариант ответа: добродетель, ибо только добродетель делает нас счастливыми и стоит больше блаженства, впрочем недостижимого для того, кто надеется достичь его без добродетели.

Оговоримся сразу: не следует проводить слишком четкую линию водораздела между этими тремя этическими моделями. Эвдемонизм вообще присущ древнегреческой мудрости. Предположение, что счастье может и не быть сопряжено с удовольствием или добродетелью, в глазах Эпикура или Зенона всегда оставалось чисто «школьной» гипотезой, которой не придавали серьезного значения. Главное в другом: для всех этих мыслителей счастье – это цель, это деятельность, согласующаяся с добродетелью (Аристотель), удовольствием и душевным покоем (Эпикур) или активной добродетелью (Зенон).

Минуло две тысячи лет, и Кант совершенно справедливо провозгласил ошибочность этого подхода. Слово «высшее» в выражении «высшее благо», отмечает он в «Критике практического разума», двусмысленно: оно может означать и «верховное», и «совершенное». Но даже если добродетель является «верховным условием всего того, что только может нам казаться желательным», с чем Кант согласен, она все же не может быть «полным и совершенным благом», если только не сопровождается счастьем. На самом деле, если высшее благо есть некий абсолют желаемого, оно, и это очевидно, не может мыслиться без счастья и добродетели, а желательным нам представляется сочетание или, как выражается Кант, «точная пропорция» того и другого. Именно к ее достижению стремятся и эпикурейцы (для которых счастье есть добродетель), и стоики (для которых добродетель есть счастье). Но и эпикурейцы, и стоики заблуждаются. Союз счастья и добродетели есть понятие синтетическое, а не аналитическое; счастье и добродетель суть два четко различимых концепта, сочетание которых на этой земле никому не может быть гарантировано и почти никому не дано («Критика практического разума», часть I, книга II, глава 2). Следовательно, приходится либо отказаться от идеи высшего блага, либо уверовать в Бога. Это и есть выражение духа новейшего времени, превратившего счастье в нечто недостижимое для нас.

Самый великий, тот, кто главнее (или должен быть главнее) всех остальных. Например, высшее благо – это такое благо, по сравнению с которым все остальные блага представляются лишь средствами для его достижения. Аристотель считал высшим благом счастье, Эпикур – удовольствие, стоики – добродетель. На самом деле высшее благо, если только оно возможно, скорее всего является сочетанием и того, и другого, и третьего.

В политическом словаре эпитет «высший» употребляется в приложении к власти, обозначая ее вершину. Высшая, или суверенная, власть – это власть законодательная, которая либо сама творит закон, либо назначает тех, кто будет творить закон. Таким является смысл слова у Гоббса: суверен – носитель общественной власти, которой все, в соответствии с общественным договором, согласились подчиниться; именно в нем состоит сущность государства («Левиафан», главы 17 и 18). Этот же смысл слова у Руссо: сувереном является само государство, поскольку оно действует («Об общественном договоре», книга 1, глава 7), и эта суверенность состоит «в общей воле», выраженной законом.

Высшая власть может принимать различные формы. В теократическом государстве это Бог или клир, в абсолютной монархии – король, при аристократической форме правления – группа лиц, при демократии – весь народ, что, конечно, предпочтительнее, хотя, вопреки Руссо, он осуществляет эту власть посредством своих представителей.

Это соответствует духу наших установлений, провозглашенных третьей статьей Конституции 1958 года: «Национальная суверенность принадлежит народу, который осуществляет ее своими представителями и путем референдума».

Впрочем, Гоббс, являвшийся сторонником абсолютной монархии, показал, что ни монархия, ни аристократическая форма правления (ни теократия, добавил бы я) не возможны без согласия народа. «Народ правит во всяком государстве», – уточняет он («О гражданине», глава XII, 8; см. также главы VII, 11). Это доказывает преимущество демократии («Демократия, – скажет позже Маркс, – есть сущность всякого государственного строя»; «К критике гегелевской философии права», I, а), но не гарантирует ее торжества. Разве мало на земле народов, не добившихся или отвергших демократическую форму правления?

В области права суверенная власть может быть только высшей и абсолютной, иначе она перестает быть суверенной. Это не значит, что в демократическом государстве народ пользуется всеми мыслимыми правами. Это значит, что народ сам определяет границу своих прав (с помощью конституции и законов) и оставляет за собой право изменять эту границу (конституция демократического государства предусматривает демократическую процедуру изменения конституции; в противном случае обладателем высшей власти стал бы не народ, а конституция, а государство из демократии превратилось бы в номократию). Вот почему никакая демократия не может служить гарантией против того, что жизнь не повернет к худшему, и история, увы, дает тому достаточно печальных примеров.