Чтение онлайн

Гораздо более важно то, что он обратил свой взор на Европу, которая готовилась к неумолимо надвигавшейся войне. Критикуя ее династическую и агрессивную природу, Веблен сравнивает Германию с ленточным червем, и его резкие слова стоят того, чтобы их процитировать: ...отношения ленточного червя со своим хозяином не так-то просто облечь в изящную словесную форму; потребуется немалое усилие, чтобы поспособствовать сохранению им своей позиции по причине его полезности или простой привычки" [217] . Книгу "Имперская Германия и промышленный переворот" ждала необычная участь: хотя государственный отдел пропаганды планировал использовать ее в военных целях, сотрудники почтовой службы нашли ее настолько неуважительной по отношению к Британии и Соединенным Штатам, что просто-напросто отказались рассылать.

Когда война все же началась, Веблен предложил Вашингтону свои услуги - выяснилось, что человек, считавший патриотизм очередным пережитком варварства, сам вовсе ему не чужд. В Вашингтоне от него все пытались отделаться - все слышали о нем, но никто не желал иметь с ним дела. В итоге ему достался сомнительной важности пост в отделе продовольственного обеспечения. Попав туда, он оставался самим собой и строчил бесконечные докладные записки, посвященные улучшению сбора урожая и содержавшие, помимо прочего, призывы к полномасштабной реформе общественной и деловой жизни сельской местности, - разумеется, их считали "очень интересными", но упорно игнорировали. Он предлагал обложить высоким налогом всех, кто прибегал к помощи слуг, - это предложение должно было высвободить необходимую рабочую силу, но тоже осталось без внимания. Опять-таки перед нами типичный Веблен. По его мнению, "дворецкие и лакеи, как правило, являются трудоспособными, крепкими людьми, которые станут отменными грузчиками уже вскоре после того, как работа закалит их мускулы и сгонит с них немного жира".

В 1918 году он отправился в Нью-Йорк ради сотрудничества с либеральным журналом "Дайел". Незадолго до этого свет увидело "Исследование природы мира", уверенно ставившее Европу перед выбором: бесконечная власть старого порядка с его варварскими обычаями и склонностью ввязываться в войны или отказ от экономической системы, основанной на частном бизнесе. Быстро вошедшая в моду, впоследствии эта программа потеряла свое обаяние и последователей; Веблен всячески расписывал ее достоинства на страницах "Дайела", но круг читателей последнего уменьшался с каждым новым номером. Его пригласили читать лекции в недавно открытую Новую школу социальных исследований, которая могла похвастаться присутствием в своих рядах целой группы звезд вроде Джона Дьюи, Чарльза О. Бирда и Роско Паунда [218] . Но и эта затея окончилась ничем: он так и не отучился мямлить в классе. Его лекции вначале вызвали небывалый ажиотаж - но лишь затем, чтобы уже очень скоро превратиться в место встречи очень ограниченного числа преданных Веблену слушателей.

Редко удается встретить такую удивительную комбинацию славы и провала. Г. Л. Менкен [219] писал, что "Вебленизм представал в своей полной красе. Повсюду возникали вебленисты, клубы Веблена, Вебленовы лекарства от всех болезней нашего мира. В Чикаго можно было найти даже вебленисток - по всей видимости, повзрослевших девушек с рисунков Гибсона". Самому же предмету обожания перепадало не так много. А когда в фойе Новой школы установили его бюст, это привело его в такое смятение, что бюст немедленно перенесли в куда менее заметное место - в библиотеку. В повседневных делах он был подчеркнуто беспомощен, и от полного краха его спасала лишь помощь преданных ему бывших студентов, в том числе известных экономистов Уэсли Клэра Митчелла и Айседоры Любин. Какое-то время он с нетерпением ожидал знаков, которые возвестили бы о наступлении нового мирового порядка - эры технологов и инженеров, и искренне надеялся, что его может приблизить революция в России. Но реальное положение дел разочаровало его. Хорас Кэллен из Новой школы записал: "Когда стало ясно, что ожидания не оправдаются, он утратил часть воли и интереса к происходящему, словно смиряясь с наступающей смертью..." [220]

В какой-то момент ему все-таки предложили занять пост президента Американской экономической ассоциации. Веблен отказался, объяснив, что "они не вспомнили обо мне тогда, когда я действительно в этом нуждался". Он вернулся в Калифорнию. В подробнейшей биографии великого чудака Джозеф Дорфман рассказывает о его приезде в свою крошечную хижину: Веблен вообразил, что кто-то обманом захватил принадлежавший ему кусок земли. "Он взял в руки топор и начал методично бить окна, он казался безумным в своей монотонной энергичности - энергичности физически слабого человека, вызванной к жизни вспышкой гнева" [221] . Выяснилось, что вышло недоразумение, и он остался жить там - среди грубовато сделанной мебели, напоминавшей ему о детстве, облаченный в рабочую одежду производства "Сире Робак", которую он приобретал по почте. Он никоим образом не нарушал природный покой, не трогал ни травинки и даже позволял крысам и скунсам в свое удовольствие исследовать содержимое его лачуги, иногда они буквально бегали у него по ногам; сам он сидел неподвижно, унесенный куда-то далеко тяжелыми размышлениями.

Оглядываясь назад, он вряд ли мог назвать свою жизнь счастливой или успешной. Он женился вторично в 1914 году, но новая избранница страдала манией преследования и в конце концов угодила в клинику. Друзья оказались далеко; его ставшие приманкой для дилетантов труды не удостоились должного внимания экономистов и были совсем уж неизвестны инженерам.

Ему уже исполнилось семьдесят, и он прекратил писать. "Я решил не нарушать шабат, - объявил он, - ведь этот шабат так прекрасен". Приезжавшие в гости студенты общались с ним с большим трудом, чем когда-либо до этого. Конечно, для многих он оставался божеством, и письма от самозваных последователей не были редкостью. Один из таких апостолов пытался узнать, в каком именно доме в Чикаго Веблен писал свои ранние работы - и, если можно, с указанием конкретной комнаты. Другой, недавно завершивший чтение "Теории делового предприятия", в письме просил посоветовать, как заработать денег.

Веблен умер в 1929 году, незадолго до обвала фондового рынка. После него осталось завещание и неподписанное указание, которое следует привести полностью:

Как и всегда, его просьба осталась неуслышанной. Да, его кремировали, а прах развеяли над Тихим океаном, но уже очень скоро люди начали увековечивать его память в словах.

Что можно в итоге сказать об этом поистине странном человеке?

Вряд ли стоит лишний раз отмечать, что всю жизнь его бросало в крайности. Если одна страница описания праздного класса была блестящим портретом, уже следующая представляла собой совершенную карикатуру. Когда он обращает внимание на скромное место, которое занимает богатство в наших представлениях о прекрасном, когда украдкой замечает, что "блеск модной шляпы джентльмена или ботинка из прекрасной кожи не обладают большей внутренней красотой, чем блеск протертого до дыр рукава" [222] , он буквально светится уверенностью в своей правоте, и нам ничего не остается, как проглотить эту атаку на снобизм, даже если она нам не по душе. Но когда он утверждает, что "вульгарное представление о бережливости, практически неотделимое от коровы, является убедительным аргументом против использования животного в декоративных целях" [223] , нам справедливо кажется, что это сущий вздор. Непотопляемый Менкен не мог упустить такую возможность и поинтересовался: "Бывало ли, чтобы в процессе размышления над поистине грандиозными проблемами гениальный профессор хоть разок прогулялся по сельской местности? Случалось ли ему во время одной из таких прогулок пересекать пастбище с пасущимися там коровами? И если да, то проходил ли он хоть раз позади самой коровы? Если так, то, несомненно, он хоть раз да оступался и попадал прямиком в ?. ." [224]

Похожей критике можно подвергнуть и описание предпринимателя, а вообще говоря, и самого праздного класса. Нет никаких сомнений в том, что финансовый титан счастливых первых дней американского капитализма был самым настоящим "бароном-разбойником", и пусть жестокий, его портрет кисти Веблена до боли напоминает оригинал. Но, как и Маркс, Веблен не счел нужным разобраться, до какой степени экономической системе - как и английской монархии - необходимо приспосабливаться к совсем новому для себя миру. Если взять на вооружение его собственный подход и использовать соответствующие понятия, Веблен не сумел увидеть, что машина, этот оптовый поставщик изменений, преобразует жизнь предпринимателя так же, если не заметнее, чем процессы, происходящие в головах рабочих, а сам бизнес будет вынужден поддаться бюрократизации как раз по той причине, что теперь ему нужно управлять огромной, несущейся на всех парах машиной.

Одержимость Веблена машиной заставляет нас осторожнее относиться ко всему, что он говорит; это редкое слабое место мудрого человека, который не давал ни единого повода упрекнуть себя в сентиментальности. Да, может быть, машины и заставляют нас рассуждать, основываясь на фактах, - но рассуждать о чем? Персонажа Чарли Чаплина в "Новых временах" трудно назвать счастливым или уравновешенным существом. Наверное, специально обученные батальоны инженеров смогут управлять нашим обществом более эффективно, но вопрос о том, удастся ли им делать это более человечно, остается открытым.

И все же Веблену удалось определить главную черту изменения, черту, которая в то время казалась важнее всех остальных, но, по странному стечению обстоятельств, ускользнула от внимания его коллег, экономистов. Этой чертой, а точнее, процессом, было превращение технологии и науки в главные движущие силы происходивших в обществе перемен, точно так же, как институциональные факторы вышли на первый план в более недавнее время. Подобная точка зрения была в равной мере точкой зрения историка и экономиста. Веблену удалось предвидеть огромный масштаб переломного момента технологической эры в исторической перспективе, удалось осознать, что полноценное включение машины в нашу жизнь являло собой революцию, сравнимую с одомашниванием животных и переселением людей в города. Как любой великий первооткрыватель, лишь подчеркнувший очевидное, но абсолютно незаметное другим, он не обладал необходимым запасом терпения; он не был готов ждать больше нескольких лет, в крайнем случае десятилетий завершения тех процессов, что должны продолжаться при жизни нескольких поколений, а то и на протяжении веков. Ему нельзя не отдать должное как человеку, разглядевшему в машине важнейший элемент экономической жизни своего времени, и именно поэтому он по праву занимает место в ряду мудрецов от мира сего.