Чтение онлайн

— Успокойся, родной. У тебя всё на месте. Только вставать нельзя, контузия тяжёлая. Поспи ещё. Сейчас укольчик сделаем. Шурочка, приготовь два кубика морфина…

— Таня! Танечка, милая… — прошептал я одними губами, утопая в стогу душистого свежескошенного сена.

Родная Воробейня. Красивый большой дом у реки на краю села. Залитый солнцем двор, и я, ещё мальчишка лет семи, задремавший под навесом после грибного дождя, умаявшись на прополке грядок, вижу во сне старшего брата Стефана.

В феврале 1917-го, когда Николай Кровавый отрёкся от престола и с офицеров посрывали погоны, Стефан воткнул штык в землю и отправился домой. Хватит, навоевался! Но был почти сразу отмобилизован в Красную Армию, прошёл всю Гражданскую и закончил войну в польском плену, чудом уцелев в том жутком походе Тухачевского летом 1920 года, когда все войска Западного фронта РККА, с трудом вырвавшись из окружения под Варшавой, с огромными потерями отступили в Белоруссию. А в конце сентября, в ходе Неманского сражения, под Лидой была полностью разгромлена Третья армия Лазаревича. Большая часть её бойцов попала тогда в концентрационные лагеря Тухоли, Брест-Литовска и Стржалкова, выжить в которых было посложнее чем на фронте. Кто и когда спросит с поляков за жизни десятков тысяч русских мужиков, погибших в польском плену из-за голода и холода; от ран, эпидемий, издевательств и казней.

Я просыпаюсь и, протерев глазёнки, вижу посреди двора измождённого, небритого солдата с поседевшими глазами, в выцветшей старой шинели. Сёстры выбегают на крыльцо, замирают на мгновение и тут же с криками: «Стефан вернулся!» бросаются к нему. И хотя его забрили в солдаты в самом начале империалистической, когда мне едва исполнился год отроду, я его узнаю. Но отчего-то медлю подойти.

— Родные мои! — опустив котомку на траву, тихо произносит он, обнимая сестёр.

И лицо его вдруг светлеет. Я даже почувствовал, как легко он вздохнул, словно мину обезвредил.

— Мама! Стефан вернулся! — верещат сёстры на всё село.

Высокая, стройная, с чёрными как смоль волнистыми волосами, румяная от печи и от волнения, матушка Ирина Исааковна стоит на крыльце с подносом в руках. А на подносе, царица небесная, гранёный стакан до краёв, хрустальный графинчик, сало порезанное, лук…

— Мишенька, хозяин вернулся! — кричит она мне.

Стефан поднимается на крыльцо.

— Здравствуй, хозяюшка, — произносит тихо и, махнув залпом отпотевший стакан, наклоняет низко голову.

Почти ровесница Стефана, мама была второй женой моего отца Семёна Малаховича, умершего года три назад. Молодой еврейской девушке достались две чудненькие дочки от его первой жены. Потом родился я. Но любила она всех одинаково.

Со временем Стефан заменил нам отца, а матери — мужа. Одно время они даже хотели расписаться, но…

Полностью погасив наступательный порыв свежих финских частей четырёхдневными арьергардными боями, основные силы 273-го горно-стрелкового полка к 23 декабря закрепились на позициях вблизи посёлка Сайя, где и удерживали оборону вплоть до окончания войны.

Тем временем санитарный эшелон увозил меня всё дальше вглубь страны с двусторонней пневмонией, развившейся на фоне тяжёлой контузии. Унося и от ледяного ада этой войны, и от ставших родными моих братьев по оружию — рядовых бойцов и командиров, мёртвых и живых… И не было родства ближе, чем это. И от моей ненаглядной, моей нежной Танечки.

Уже наступил новый (Слава товарищу Сталину!), 1940 год. Долго стояли в Кеми. Грузили раненых из разгромленной на днях 163-й Тульской стрелковой дивизии. Как можно было посылать на направление главного удара армии дивизию, укомплектованную совершенно необученными, плохо организованными юнцами и запасниками из приписного состава, часто разбегавшимися при первых же выстрелах? В сравнении с теми ребятами, с которыми мне довелось сражаться бок о бок последние несколько недель, эти выглядели просто разношёрстной толпой. Поражала и неспособность комсостава организовать активное противодействие войскам противника, когда, попав в окружение под Суомуссалми, дивизия просто перешла к пассивной обороне, будучи парализована настолько, что даже не смогла нанести встречный удар к шедшей ей на помощь и полностью разгромленной финнами на Раатской дороге легендарной 44-й дивизии Щорса. За что её командир, комбриг Виноградов, и начштаба полковник Волков были вскоре расстреляны, расстреляны перед строем тех немногих уцелевших бойцов, которым удалось, побросав тяжёлое вооружение, вырваться из рассечённой на несколько котлов окружённой 44-й.

Возможно, если бы ещё в середине декабря, когда 163-я дивизия оказалась в тяжёлом положении, Ставка не затеяла чехарду со сменой командующего 9-й армией и девятнадцатого числа, сняв комкора Духанова, не назначила комкора Чуйкова, то катастрофы удалось бы избежать. Смена командарма в самый разгар боёв опасная затея.

Позже, в июне сорок первого, всего за неделю до начала Великой Отечественной войны, по инициативе Михаила Павловича Духанова, ставшего к тому времени помощником командующего ЛВО, для усиления чересчур уязвимого Кандалакшского направления из-под Пскова в Алакуртти была переброшена целая танковая дивизия — 1-я танковая в поддержку нашей 122-й стрелковой. Что, несомненно, помогло уберечь Мурманск от блокады.

Раненые ребята, мурманчане из 81-го горно-стрелкового полка майора Вещезёрского (впоследствии командира 52-й стрелковой дивизии, защищавшей Мурманск от фашистов) рассказали, что под Суомуссалми, прикрывая вместе с ними отход основных сил 163-й Тульской, погиб замечательный советский писатель Борис Левин, автор романов «Юноши», «Два товарища» и, конечно же, «Голубых конвертов», участник Гражданской войны, ставший полковым комиссаром в свои неполные девятнадцать лет. Тело его обнаружили бойцы 3-й роты 15-го отдельного финского пехотного батальона, участвовавшего в освобождении Суомуссалми. Командир роты капитан Контула, ещё до войны бывший здесь начальником местного отделения шюцкора, распорядился похоронить русского писателя с подобающими почестями.

Мне довелось побывать на выступлении Бориса Михайловича перед бойцами Красной Армии ещё во время Польского похода, и даже пообщаться лично, ведь именно мне тогда и было поручено помочь организовать это самое выступление.

Потеря тем ощутимее, что он, как никто другой, смог бы рассказать потомкам и об этой войне, и о сражении за Суомуссалми. Теперь же это приходится делать мне. А кому ещё? Не товарищу же Мехлису (прости Господи, что упомянул имя этого антихриста), который оказался там же.

Лев Захарович дремал, прислонившись бешено пульсирующим виском к прохладному запотевшему стеклу новенького ЗИСа. Подходила к концу вторая неделя войны. Темпы наступления снизились катастрофически, и ко дню рождения вождя вряд ли следует ожидать победных реляций о взятии Оулу. Даже о взятии Пуоланки, до которой оставалось всего-то с полсотни вёрст, речь уже не шла.

Кипучая деятельность в этом водовороте наступающих частей, в этой неразберихе штабов и тыловых обозов, артиллерийских дивизионов и стрелковых рот, совершенно не оставляла времени на сон. Поспать удавалось не более двух-трёх часов в сутки. Но чистый морозный воздух, азарт наступления и упоение собственным всевластием бодрили кровь, позволяя сохранять чистый незатуманенный разум. Правда, в груди всё чаще саднило. Слева, где у других сердце. Но у Льва Захаровича его не было. Вместо него в груди бился пламенный мотор. Мотор беспощадной воли, выкорчевавшей из рядов Красной Армии тысячи шпионов, врагов и предателей. За неполных два года его деятельности на посту начальника Главного политуправления РККА и заместителя наркома обороны СССР рабоче-крестьянская армия избавилась почти от всех старорежимных большевиков, забронзовевших кумиров Гражданской войны, троцкистов и уклонистов праволевацкого толка, эсеров, диверсантов и вредителей. От всех этих Беловых и Блюхеров, Кольцовых и Орловых, Горностаевых, Индриксонов и Битте. А заодно и от их приближённых. От тех, с кем они когда-то вместе служили, учились в академиях, общались во время учений и военных сборов, отдыхали в санаториях и на курортах. И, несомненно, впитывали, впитали в себя яд измены, намереваясь предать и советский народ, и товарища Сталина. А следом арестовывались их жёны (нынешние и бывшие), дети, братья, сёстры, друзья…

— Скоро день рождения Иосифа Виссарионовича, — произнёс он, устало разомкнув опухшие веки и туманно вглядываясь в сгущающиеся сумерки, — а мы застряли здесь, среди этих непролазных сугробов, возле какой-то глухой финской деревни. Как её там, Борис Михайлович?

— Суомус-салми, Лев Захарович. В переводе «пролив, за которым Финляндия». Или что-то в этом роде.

— Вот-вот! Ещё даже толком в Финляндию не вошли, а уже вторая неделя наступления на исходе. Ну ничего, сейчас я им придам скорости. Комкор Духанов мои рекомендации игнорирует? Ладно… Мы не будем, словно крысы тыловые, отсиживаться в Штарме. Вперёд! В штаб дивизии, в полки, в батальоны, в стрелковые роты, наконец… Надо зажечь бойцов. Зажечь их сердца! Отточить, так сказать, остриё пролетарского клинка… — в глазах Льва Захаровича вдруг отразилось пламя, горевшее в его груди, и он продолжил: — Михаил Павлович неплохой командарм, деятельный, вдумчивый, только решительности ему недостаёт. Везде ему мерещатся фланговые удары, охваты, разрывы коммуникаций, угрозы потери управления. Беда с этими бывшими царскими офицерами. Нешто можно остановить такую махину жалкими горстками плохо обученных финских солдат? — Мехлис покачал головой и, окончательно приняв решение, произнёс: — Думаю, стоит заменить Духанова кем-то более способным, кто будет обязан нам своим назначением, будет прислушиваться к нашим советам. А то взяли моду приказы заместителя наркома обороны игнорировать… На Халхин-Голе Жуков, этот выскочка, отменял все мои распоряжения, касающиеся оперативного управления армейской группой. За год до того Блюхер, во время Хасанских событий, воспринимал в штыки любой мой совет. Впрочем, легендарный маршал вскоре поплатился за свою излишнюю самонадеянность… — тень зловещей улыбки скользнула по лицу начальника политуправления РККА после этих слов. — Надо срочно подготовить телеграмму наркому… Как думаешь, Давид? Кого можно назначить на место Духанова? — обратился он к сидевшему на переднем пассажирском сиденье редактору фронтовой газеты «Героический поход» Давиду Ортенбергу.