Чтение онлайн

– Трибунал, - мрачно ответил Сомин.

Рядом стоял лейтенант Земсков. Разговор с комиссаром был у него несколькими минутами раньше. Это видно было по лицу лейтенанта. Когда командир батареи и сержант вышли от комиссара, Земсков не сказал Сомину ни слова. Он пришел в офицерское общежитие и, как был в шинели, с биноклем и пистолетом, лег на свою койку. "Не доглядел!.."

А Сомин, забравшись под одеяло, не думал ни о чем. Мысли оцепенели. Потом, уже в полусне, отогревшись, он приподнялся на койке и тихо сказал, глядя на своих спящих подчиненных:

– Никакой я не командир...
– Он вспомнил, как Арсеньев принимал от адмирала Флаг миноносца, и ему стало совсем горько. Но сон все-таки был сильнее. Сомин хотел представить себе нахмуренное лицо комиссара, но не смог. Он уже покоился в том густом свинцовом сне, который не знает ни мыслей, ни сновидений.

Г Л А В А III

МОСКВА - ЗА НАМИ

1. ПЕРВЫЙ ЗАЛП

Тревоги теперь бывали часто. Громовой окрик вахтенного: "Боевая тревога!" раздавался то во время обеда, то под утро, перед самым подъемом. Он заставлял людей вскакивать из-за стола, отбросив ложку, или скатываться кубарем с постели.

Дивизион жил по "готовности No I". Моторам не давали остыть. Ночью каждые два часа их прогревали. Этот сдержанный рокот среди ночи не позволял даже во сне забыть о том, что часть с минуты на минуту могут вызвать на фронт. Спали одевшись, с гранатами, с пистолетами, с уложенными вещмешками под головой. Надрывно выли сирены. Их заунывное пение уже не пугало. Оно раздражало.

Газетные шапки бросались в глаза черными крупными буквами: "Кровавые орды фашистов рвутся к Москве. Остановить и опрокинуть смертельного врага!"

Но враг не останавливался. На политинформациях матросам говорили: "Положение на фронте ухудшилось. Бои идут под Вязьмой, Брянском, Калинином". Каждый день появлялось новое направление.

Ночью, когда затихал шум города, в морозном воздухе явственно слышалось дыхание близкого фронта.

В одну из таких ночей Сомин был начальником караула. Сидя за столиком в караульном помещении, он писал письмо. Только вчера пришло первое письмо от родных.

"Они считают, что я на фронте, волнуются, - думал Сомин, - а я сижу в теплых казармах и до сих пор еще не видел передовой. Наверно, родителям приходится труднее, чем мне. Как они там на Урале? Отец в третий раз просился на фронт, несмотря на то, что ему под шестьдесят. Не пустили. Мать пишет: "Здорово бушевал", но пришлось остаться на заводе начальником цеха. А мать, конечно, вместе с ним. Всегда вместе, с тех пор как повстречались в девятнадцатом не то под Вапняркой, не то под Каховкой.

Мама, наверно, была очень красивая тогда. Таких теперь и не встретишь, конечно, не считая Маринки. Она даже слишком красивая", - думал Сомин. Ему казалось, что все, кто знает Маринку, должны быть влюблены в нее.

С Мариной Шараповой его познакомили на стадионе. Она была в белой майке спортобщества "Медик", в синей косынке под цвет глаз на выгоревших светлых волосах. Володя проводил ее домой просто потому, что было по дороге, а потом он долго жалел, что не попросил разрешения зайти. В другой раз они встретились случайно на Сельскохозяйственной выставке. Маринка обрадовалась не меньше Володи. У них нашлось множество тем для разговоров, и хотя Маринка была влюблена в свою будущую специальность - она мечтала стать хирургом, - ее интересовали и спорт, и Большой театр, и стихи Блока, и картины Кончаловского. Володя чувствовал себя рядом с нею неучем и увальнем. Они были одного возраста, даже родились в один и тот же месяц Володя 20 декабря, а Маринка 16-го, но она училась уже на третьем курсе. Поступила прямо из девятого класса, сдав экзамен за десятилетку и выдержав конкурс. То, что Маринка на два курса старше его, очень смущало Володю, но она не придавала этому обстоятельству никакого значения.

Всю зиму они бывали вместе на катке каждый вторник и пятницу. Володя заходил за Мариной в клинику на Пироговскую. Однажды она вышла вместе с высоким мужчиной в бобровой шапке и белых бурках. Не трудно было догадаться, что это ее отец. Вначале Володя смутился, но профессор Шарапов оказался очень простым веселым человеком. Он даже обещал сходить как-нибудь вместе с ними на каток, но так и не собрался. Вот в шахматы сыграть с ним довелось несколько раз, и всегда Володя проигрывал, хотя у себя на курсе он считался одним из лучших шахматистов. Маринка стояла за его стулом и шепотом давала советы, а Константин Константинович говорил, что именно из-за этих советов Володя проигрывал.

Худощавый, с бородкой клинышком, легкий и подвижный для своего возраста, профессор Шарапов сразу понравился Володе. Когда он смеялся, то снимал пенсне, и все замечали, что у профессора светлые, широко расставленные, словно удивленные глаза, точь-в-точь как у Маринки.

За несколько дней до начала войны Маринка уехала к своей бабушке в Куйбышев. Володя так и не успел с ней повидаться. Из учебного полка он писал ей несколько раз, но не получил ответа. Когда Володя попал в Москву на формировочный, он при первой возможности поспешил в дом на Ново-Басманной, но квартира Шараповых оказалась запертой. На звонок никто не отзывался.

"А что, если бы вот сейчас отворилась дверь, обитая клеенкой, и в караульное помещение вместе с облаком морозного пара вошла Маринка?" ничего более невероятного нельзя было вообразить, но Володе понравилась эта мысль. Он представил себе Маринку такой, как видел ее в последний раз на даче, - в пестром ситцевом сарафанчике, с белыми бусами вокруг загорелой шеи. У Шараповых были гости. Маринка бегала то в погреб, то на летнюю кухню, то на огород. Ее пестрый сарафан мелькал между березок и кустов смородины. Володя сидел в мрачном ожидании на скамейке в саду. В тот день они с Маринкой поссорились из-за какого-то пустяка. Константин Константинович несколько раз выходил на веранду и звал Володю к столу, но он заупрямился. Как это было глупо! Гости уехали, когда уже смеркалось. Ирина Васильевна - мать Маринки - занялась хозяйством, а Константин Константинович засел за свой письменный стол. Маринка и Володя принялись поливать цветы. В самом начале поливки Володя наметил себе большой куст пионов. Когда Маринка дошла до него, он наклонился и осторожно поцеловал ее волосы. Она сделала вид, что не заметила. Тогда Володя, ужасаясь собственной смелости, обнял девушку и поцеловал ее прямо в губы. Маринка не рассердилась, не испугалась и даже не рассмеялась. Она поставила на клумбу почти полную лейку, взяла Володю обеими руками за отвороты пиджака и долго смотрела ему в глаза, а потом сказала:

– Пойдем, Володя, лучше...

Больше не было сказано ничего. Маринка проводила его до электрички. У него не хватило смелости поцеловать ее еще раз на прощанье. Если бы он знал тогда, что видит ее в последний раз!

– Почему не сменяете посты?!
– Сержант Сомин вскочил. На пороге стоял дежурный по части - начальник разведки лейтенант Рощин.

– Бабочек ловите! Пригрелись в караулке!
– клубы морозного пара ворвались в жаркое помещение. Смена наскоро выстроилась в шеренгу. Писарчук задел полой железную печку, чайник с грохотом полетел на пол. Лавриненко уже в строю застегивал поясной ремень. Рощин подождал, пока смена вышла из караулки, потом уселся за стол и устроил Сомину настоящий разнос. Играя трехцветным фонариком, он долго втолковывал сержанту недопустимость его проступка: задержка смены часовых на девять минут. Выговорившись, Рощин ушел и тут же забыл о Сомине. Он даже не сообщил о сделанном им замечании прямому начальнику Сомина - Земскову, хотя койки Земскова и Рощина стояли рядом в командирском общежитии.

Сомин сам доложил Земскову о своем упущении.

– Как же это произошло?
– удивился лейтенант.

– Задумался...

– Может, уснул?

– Нет, задумался, товарищ лейтенант. Я ведь не оправдываюсь. Сам знаю, что виноват.

Земсков не стал ругать его, а вечером после поверки спросил:

– О чем же ты задумался, Володя, вчера в караулке?
– в неофициальных разговорах он всегда называл Сомина по имени.

И Сомин рассказал лейтенанту о Маринке, рассказал, как они ходили на каток, как поливали цветы в тот последний теплый вечер на даче под Москвой.

– А где она сейчас?
– Земсков угостил Сомина папиросой. Теперь они разговаривали не как начальник и подчиненный, а просто как двое приятелей. Земсков тоже мог бы рассказать о девушке, внезапно исчезнувшей из его жизни.

– Не знаю. Наверно, эвакуировалась. Теперь не найдешь. Месяц назад я был на квартире. Заперта.

– А ты сходил бы еще раз. Может, соседи знают.

Сомин давно хотел попросить у лейтенанта увольнительную записку, но не решался. Ведь дивизион могут в любую минуту поднять по боевой тревоге.