Чтение онлайн

– Не понимаю.

– Я сейчас фантазирую. Но мы живем в эпоху информации, дорогой мой. И такую карту вообразить нетрудно. Все, что не будет охвачено системой информации, вскоре вообще перестанет существовать, не так ли? Исчезнут некоторые страны, некоторые культуры, языки… Карта духовной жизни наверняка изменится, правда?

– Да, – согласился Прша, хотя по-прежнему не очень понимал Жан-Поля.

– Сегодня все сферы человеческой деятельности в большей или меньшей степени контролируются, с этим вы не можете не согласиться, так? Почему же тогда, по аналогии, мы не могли бы представить себе литературный контроль? Тотальный литературный контроль? Ведь без него мы не сможем свести это огромное духовное богатство к системе компьютера, конечно, тоже огромного, а не такого, как у Рауля. Это вынуждает нас своевременно позаботиться и об информации, и о контроле над ней, не так ли?

– Не понимаю, как можно контролировать то, что не поддается прогнозированию?! Ведь в данном случае речь идет о творчестве, о способностях ума, в конце концов, о гениальности, а не просто о сухих фактах? – спросил Прша.

– Согласен, это трудно, однако некоторые обстоятельства, если можно так выразиться, могут нам помочь. Например, сама наша эпоха, это, к счастью, эпоха вовсе не Моцартов, а Сальери… Литература на многих этапах своей истории основывалась на идее производства, а производство в принципе поддается контролю. Романтические идеи, например, самым серьезным образом подрывают концепцию литературы как производства и воскрешают миф о гениальности, оригинальности, неповторимости акта литературного творчества и других бессмыслицах подобного рода… Такие идеи несут хаос и, разумеется, мешают тотальному литературному контролю. Тем более что писатели и по сей день тешат себя этим мифом, который чаще всего выступает у них в качестве личного мотива. Однако я вас утомил…

– Нет, нет, прошу вас, продолжайте, – откликнулся Прша живо.

– И в этом смысле мы можем продумать продуктивные методы литературного контроля, а точнее, то, как препятствовать, если так можно выразиться, хаосу, сопутствующему гению. Например, литературный шпионаж. Представьте себе писателя X, который годами работает над произведением, уверенный в его неповторимости, важном значении и гениальности. Представьте себе также, что кто-то, заинтересовавшись этим, узнаёт название, тему и некоторые другие данные об этом произведении, а потом находит ghost writer'a, который садится и быстренько пишет аналогичный роман. Я допускаю, что получившаяся таким образом книга будет гораздо хуже, но при этом оригинальная, начальная идея нашего писателя X непременно окажется обесцененной. Это психологическая война, дорогой мой, и это вопрос первенства, ни у кого сегодня нет времени на гениальные произведения, к тому же они вносят смуту и беспорядок…

– Невероятно! – прошептал потрясенный Прша. Ему самому никогда бы не пришла в голову идея литературного шпионажа.

– Многое в этом смысле сделал господин Borges, – продолжал Жан-Поль, – этот эрудит, переписчик и искусный творец моделей, сбросивший ауру неприкосновенности с литературного произведения. Он гораздо эффективнее, чем кто бы то ни было из наших современников, способствовал развенчанию мифа о гениальности и оригинальности литературного творчества, но, к сожалению, его пленил другой миф – о гениальности и оригинальности переписывания и переиначивания… Инфляции литературных идей способствуют и сноровистые третьеразрядные писатели, которые, как квадратики кроссворда, заполняют тематические пустоты. Сами того не понимая, они усердно разрушают миф о великой, гениальной и неповторимой литературе. Аналогичного результата добиваются и крупные литературные акулы, которые одним только объемом рукописной массы неизбежно уничтожают всю окружающую литературную среду. А когда большая рыба заглотнет всю маленькую, тогда уж и ее поймать нетрудно. Производство, дорогой мой, производство. Представьте себе литературного Andy Warhol'a, производящего серии одинаковых, пустых, написанных на один манер произведений. Тогда останется только подкинуть читательским массам мысль, что в таких книгах они открывают «гениальный» цинизм, «гениальную» трактовку бездарной повседневности… Однако писатели, вместо того чтобы производить литературные гамбургеры, стремятся навязать им что-нибудь свое…

– Но я не пойму, зачем писателям производить литературные гамбургеры?! – спросил Прша, у которого от всего услышанного голова пошла кругом.

– Вот видите, – улыбаясь сказал Жан-Поль, – и вы не можете избавиться от этого комплекса художественной оригинальности. А унификация, дорогой мой, это великое дело. Вы и сами, если подумаете, согласитесь со мной. Вот, скажите, какие вещи сейчас консолидируют весь мир? Таких гениальных находок всего несколько: кока-кола, гамбургер, Библия… Достаточно объединить богатство и силу для того, чтобы предложить миру такие символы равенства.

– Но почему равенства? – заволновался Прша, который уже совершенно перестал что бы то ни было понимать.

– Потому что унификация способствует процессу осуществления тотального контроля. Однако, как я уже сказал, в этом процессе, сама того не зная, уже участвует огромная и дисциплинированная армия.

– Армия?!

– Армия критиков и литературоведов, например. Критик, ориентированный на сравнительный метод, всегда ставит под сомнение стремление любого писателя быть новым и единственным в своем роде, и он безо всяких колебаний относит его к какой-нибудь группе, направлению, модели и так далее. Критики ждут не дождутся появления нового произведения, чтобы наброситься на него и обглодать до косточек, отодрать зубами мельчайшие кусочки плоти. Сегодня любой писатель заранее знает, что его ждет. Даже когда, охваченный творческой лихорадкой, он стучит на своей машинке, он слышит, как за спиной щелкает зубами критик, он боится оглянуться, боится увидеть, что уже наполовину съеден. Даже величайший творец всех времен, Господь Бог, в наши дни оказался бы не в лучшем положении. А он работал чуть ли не быстрее всех, в этом ему не откажешь. Ему для создания шедевра потребовалось всего семь дней. Короче говоря, дорогой мой, однажды благодаря тотальному литературному контролю у нас появится возможность изменять общую картину литературы, управлять, создавать необходимые произведения, влиять на присуждение премий, штамповать бестселлеры, порождать литературные модели, создавать писателей-звезд и эпигонов, вмешиваться в историю литературы, вымарывать, вписывать… Мы живем в век технократии, дорогой мой. Тотальный литературный контроль – это великая идея, он делает возможным литературный инженеринг. В конечном счете мы сможем научно обработать процесс литературного производства и на этой основе программировать модели. Глобальный литературный инженеринг! Согласитесь, это величественный проект. И конечно же, все мы, кто любит литературу, обязаны собирать информацию для воображаемого будущего суперкомпьютера. Тот, кто завладеет такой информацией, а возможно, это уже будем даже и мы, станет обладателем огромного могущества и невообразимых возможностей для создания новых форм, новой литературы, новой культуры, вы согласны, господин Прша?

Прша, утонувший в огромном кресле, был погружен в размышления. Ведь и он сам по-своему предугадал возможность контроля. Папка, его папка, это же и есть начальный этап того самого сбора информации, о котором говорит Жан-Поль. Француз, правда, пока еще видит конечную цель не вполне ясно, туманно, однако в его идее есть разумное начало, есть страстность мечтателя. Сказать ему про папку сейчас или в такой момент это неуместно? Перед глазами Прши трепетала воображаемая карта мира. Флота прав: тот, кто не войдет в информационную систему, вскоре перестанет существовать. И если вовремя об этом не подумать, на нашем меридиане действительно останется пустое место.

– Месье Флогю, – решительно заговорил Прша, – я думаю, все это вы рассказали мне не случайно…

– Ну что вы, господин Прша… Просто я фантазирую, я мечтатель. Но мне кажется, было бы прекрасно, если бы как можно больше людей с необузданной фантазией, писателей, вдохновилось идеей тотального контроля… В тот день, когда мы с вами обедали, вы так хорошо говорили и о литературе, и о своих коллегах, что я не постеснялся раскрыть вам свои мечты. В конце концов, судите сами, неужели бы у этого Яна Здржазила могла исчезнуть рукопись, если бы существовал хотя бы минимальный контроль?

– Вы этому верите? Тому, что у него вообще была рукопись?

– В данный момент это неважно… – сказал Жан-Поль.

– Минуточку… значит, эти люди, эти писатели, о которых вы говорите, были бы своего рода литературными шпионами? – спросил Прша и лицо его исказила гримаса.

– А почему вас так пугает это слово. Dante, Marlowe, Milton, Defoe, Marvell, Byron, Kipling, Somerset Maugham, Graham Greene, Le Carrй – все они были просто шпионами своих государств. Так вот, вместо того чтобы служить государству, писатели стали бы служить литературе, не так ли? Как вам нравится название АТЛК?

– АТЛК? – изумился Прша.

– Агент тотального литературного контроля.

– Ну… – сморщился Прша. – Не так чтоб очень. Как-то… Похоже на научную фантастику.

– Но мы здесь и играли в фантастику. Забудьте обо всем этом, дорогой Прша. Мы просто фантазировали, мы же писатели, нам это свойственно… Давайте-ка выпьем за литературу как она есть… – сказал Жан-Поль и поднял бокал. – За литературу!

– За литературное производство, – с готовностью откликнулся Прша и выпил свой бокал до дна.

– Не нужно слишком увлекаться, – бодро продолжал Жан-Поль. – Вы знаете, американская поэтесса Nancy Luce писала стихи о курицах со своей фермы и записывала их на свежих яйцах. И на каждом «поэтическом» яйце стояло имя курицы, которая его снесла.

Виктор Сапожников рыскал взглядом по ресторану аэропорта и нервно постукивал пальцами по столу.

– Его все еще нет, – вздохнул он и уставился на девушку, как будто ждал от нее объяснения.