Чтение онлайн

Кроме того, французский исследователь проанализировал описания путешественников, указав, что авторами, посещавшими державу Екатерины II, двигали довольно часто политические мотивы.

Таким образом, благодаря работе Лортолари в историографии впервые была представлена целостная картина взаимодействия друг с другом различных образов России, существовавших во французской культуре Просвещения. Тем самым был намечен путь для дальнейшего изучения данной темы, что и было сделано, прежде всего, в трудах французских исследователей М. Кадо и Ш. Корбе [18] .

Шарль Корбе в книге «Французское общественное мнение перед лицом неизвестной России (1799–1894)» охватил большой временной промежуток и на основе обширного литературного материала проследил эволюцию отношения французов к России на протяжении без малого ста лет [19] . Не обошел он вниманием и предшествующий период: введение книги посвящено памятникам общественной мысли и историческим произведениям «Россики» XVIII в. Несомненной заслугой Корбе является то, что он первым в историографии указал на необходимость специального исторического исследования, посвященного отношению революционных политиков и публицистов Франции к России [20] . Однако сам он ограничился лишь кратким обзором основных произведений французской «Россики» конца столетия, в том числе сочинений Левека, Леклерка, Рюльера, Малле дю Пана, Шантро, Фортиа де Пиля, Кастера и Лаво.

Другим известным исследователем русско-французских литературных и культурных контактов стал Мишель Кадо, автор одной из наиболее обстоятельных монографий второй половины XX в. по истории эволюции образа России на Западе. Книга «Образ России во французской интеллектуальной жизни. 1839–1856 гг.» (1967 г.) была посвящена сравнительно небольшому, но чрезвычайно важному периоду для формирования образа России в Европе: от выхода книги маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» до окончания Крымской войны [21] . Автор проанализировал большое количество литературных источников, детально рассмотрел особенности восприятия России в литературном мире Франции. Непосредственное отношение к теме настоящего исследования имеет принадлежащий также перу Кадо подробный анализ одного из публицистических произведений «Россики» революционной эпохи – «Путешествия в Россию» П.-Н. Шантро (1794) [22] . Соглашаясь с Мореншильдтом, Кадо отмечает, что «Путешествие» являлось компиляцией, основанной на трудах Палласа, Манштейна, Кокса, Шерера и Левека. Однако, детально проанализировав текст Шантро, Кадо опроверг долгое время господствовавшую в литературе точку зрения о том, что источники сведений Шантро сводились исключительно к вышеуказанным авторам. Кадо выявил ряд совпадений между текстом Шантро и книгой голландца Петера Ван Вунсела «О современном состоянии России» (1783 г.) [23] .

Начало последнего по времени, третьего, этапа изучения темы «образ России во Франции конца XVIII в.» можно отнести к концу 1980-х гг. Принципиальная новизна этого этапа заключалась в повышенном внимании, которое было проявлено в исторической науке и смежных отраслях научного гуманитарного знания к изучению образа «Другого» (в широком смысле) в культуре прошлого. Исследования по истории образа России во Франции приобрели в последние три десятилетия междисциплинарный характер, в их основу полжены достижения литературоведения, социологии, этнопсихологии, философии. Иными словами, это этап, когда историческая имагология как направление междисциплинарных исследований, приобрела самостоятельность и в повестке дня оказалось не только изучение идеологем и политических концепций новейшего времени, но и коллективных представлений о «чуждости», «инаковости», образе врага. Кроме того, российская наука также смогла принять активное участие в разработке этой темы.

На данном этапе в центре внимания исследователей оказались стереотипы о России, то есть устойчивые представления, эволюция которых происходила на протяжении большой временной длительности. Отметим, что если раньше использовались источники, специально посвященные России, то теперь пришло время привлечения и тех источников, которые посвящались более широкому кругу международных проблем эпохи, а также периодической печати. Благодаря активной публикации источников по истории русско-европейских связей XVIII в. историки, работающие по данной теме, располагают сегодня большим количеством новых архивных материалов [24] .

В то время, как некоторые французские и российские исследователи [25] по-прежнему большое внимание уделяют восприятию внешнеполитических концепций [26] , используя новые материалы архива МИД Франции, впервые со времен издания книг Ш. Корбе и М. Кадо В. А. Мильчиной на материалах прессы был рассмотрен вопрос о существовании «русского миража» в 1820-1840-е гг., когда апологетам французской монархии Россия казалась страной, где воплотилась консервативная утопия [27] . Таким образом, едва ли не впервые была сделана попытка изучения альтернативных версий репрезентации России, помимо тех, что были отражены в наполеоновской пропаганде, сочинении Кюстина и других известнейших текстах о России, написанных на французском языке в последней трети XVIII в. [28]

Очевидно, дальнейшее направление в изучении образа России во французской культуре будет связано с исследованием альтернативных версий, интерпретаций и представлений о российских реалиях, высказывавшихся на протяжении XVII–XIX вв.

В советский период отечественная историография рассматривала проблемы французско-российских отношений периода Французской революции преимущественно в плане влияния революционных событий на Россию. Этой теме посвящены монографии М. М. Штранге, К. Е. Джеждулы, О. В. Орлик, Б. С. Итенберга [29] , однако на рубеже 1990-х гг. российские историки вели поиск новых тем для исследования и пытались привлекать новые источники по истории французско-русского политического и культурного диалога. Так, в альманахе «Великая Французская революция и Россия» (1988 г.) опубликованы статьи о Французской революции в освещении русских газет, о судьбе эмигрантского корпуса принца Конде в России, о восприятии реформаторских усилий Екатерины II французскими публицистами (Бриссо) [30] . Однако, за исключением отдельных статей, отражение российской проблематики в общественном мнении революционной и послереволюционной Франции советскими исследователями практически не изучалось. И только относительно недавно российские историки сделали первые шаги в этом направлении [31] . Так, С. Е. Летчфорд в обстоятельной статье, опираясь на материалы прессы, показал некоторые важные особенности восприятия образа России в общественном сознании Франции рубежа XVIII–XIX вв. и подчеркнул особое значение памфлетной публицистики и периодической печати для изучения французско-российских культурных и политических связей [32] .

В отличие от данной тематики периода Французской революции, вопросы формирования образа России в общественном мнении Франции Старого порядка активно разрабатываются в современной научной литературе, как отечественной, так и зарубежной. Р. Бартлетт [33] , Дж. Годжи [34] , Ж. Дюлак [35] , С. Я. Карп [36] , Е. И. Лебедева [37] , С. А. Мезин [38] , К. Мерво [39] , Р. Минути [40] , Н. Ю. Плавинская [41] , П. П. Черкасов [42] , А. В. Чудинов [43] , М. Белисса [44] ввели в научный оборот большое число новых источников по истории российского и европейского Просвещения и русско-французских научных, политических, литературных связей. В работах этих авторов рассматриваются не только философские аспекты теории цивилизации, разработанной просветителями, но и меры по ее практическому воплощению в различных странах Европы, освещаются ранее неизвестные страницы истории дипломатии и культуры [45] .

В 1994 г. увидел свет новый обобщающий труд, посвященный формированию в литературе XVIII в. образов стран Восточной Европы, в том числе России. На основе широкого спектра опубликованных источников американский исследователь Л. Вульф исследовал проблему конструирования учеными и политиками Века Просвещения образа восточноевропейского региона как «единого целого» [46] . В центре внимания Вульфа находились не отношения деятелей западноевропейского Просвещения с Восточной Европой, а представления интеллектуалов о странах и народах, населявших эту часть континента.

Хотя некоторые историки сразу причислили монографию Вульфа «к канону литературы о ментальных картах», общая оценка этого труда в профессиональной среде была далеко не столь однозначна. По мнению С. Я. Карпа, в целом работа Вульфа принадлежит к той же традиции, которая представлена трудами Мореншильдта и Лортолари: «При всей разнице во времени и условиях появления вышеупомянутых работ, при всем разнообразии их методов подходы авторов схожи в одном: мираж, миф [о России. – А. М.] является для них не только предметом, но и рамкой исследования, они рассматривают его либо как плод самонадеянного невежества просветителей, сознательного или невольного игнорирования ими реалий русской жизни, либо как результат успешной (и лживой) целенаправленной пропаганды русских царей, реформы которых были всегда поверхностны и проводились чуть ли не с единственной целью – ввести Запад в заблуждение» [47] .

Представляет интерес и успешный образец историко-политологического анализа сотворения в сознании европейцев «русского другого» в XVI–XX вв., принадлежащий перу И. Ноймана [48] . Несмотря на то что периода Французской революции автор практически не касался, принципиально важен сделанный Нойманом вывод о том, что образ России выполнял функцию «конституирующего иного» для европейцев в XVII–XVIII вв., подтверждается и французскими источниками конца XVIII в.

Традиционно особой популярностью в историографии данной темы пользуется сюжет так называемого «Завещания Петра Великого». Вопреки некоторым утверждениям о том, что текст возник в годы Первой империи, сегодня установлено, что данный апокриф появился раньше. В годы Революции критики творчества «философов», разработавших теорию «просвещенного деспотизма», подвергли нападкам петровский миф и екатерининскую легенду. На смену апологетике «просвещенных деспотов Севера» пришла черная легенда о существовании «завещаний» Петра Великого и Екатерины II, в которой отразился страх перед Россией и ее возможной агрессией против Западной Европы. Начиная с середины XIX в. историки не оставляли попыток установить имя подлинного автора и обстоятельств появления знаменитого «Завещания Петра Великого». С середины XIX в. о «Завещании» было написано немало исследований, среди прочих отметим работы К. Н. Бестужева-Рюмина, С. Н. Шубинского, Е. Н. Даниловой, Н. И. Павленко, С. А. Мезина, М. Сокольницкого, С. Блан, Э. Журдан [49] . Изучение истории «Завещания» привело исследователей к заключению о том, что речь идет о пропагандистской фальшивке, созданной с политическими целями в последние годы XVIII в. Как явствует из исследований Блан, Мезина и Журдан, данный вопрос необходимо рассматривать в общем контексте эволюции в общественной мысли XVIII в. тезиса о «русской угрозе».