Чтение онлайн

В своей статье Симона Блан предложила ответы на целый ряд вопросов, связанных с историей создания и изучения историками этого апокрифа [50] . На основе документов архива МИД Франции она проследила эволюцию отношения правящих кругов этой страны к тезису о «русской угрозе» в XVIII – начале XIX в. Как отмечает исследовательница, эта идея, на протяжении долгого времени имевшая хождение в дипломатической среде, приобрела в годы Революции, а затем Первой империи особую остроту и драматизм. Проведя подробный анализ идеологии тайной дипломатии Людовика XV, Блан убедительно опровергла давнюю версию о том, что автором «Завещания Петра Великого» был известный авантюрист шевалье д’Эон, и указала на польские корни данного апокрифического произведения, которое, по ее мнению, появилось в 1797 г. в среде польских эмигрантов.

Идеология петровского «Завещания» очень схожа с идеологией вымышленного текста так называемого «Завещания Екатерины II», адресованного якобы Павлу I. Тема вымышленных завещаний, тесно связанных с темой «русской угрозы», привлекла внимание Г. А. Лихоткина, посвятившего этому вопросу небольшую монографию. Авторство этого апокрифа, по мнению Лихоткина, принадлежало известному революционному публицисту и драматургу Сильвену Марешалю [51] . В своей «Истории России» (посмертное издание 1807 г.) он пытался развенчать мифы о просвещенном правлении Петра Великого и Екатерины II, стремясь опровергнуть Вольтера и других просветителей, «воздвигавших алтари» русским монархам по всей Европе. Г. А. Лихоткин подчеркивал, что для Марешаля борьба с прогрессистским мифом о России была прежде всего борьбой с Вольтером, которого публицист называл «придворным современной Семирамиды». Вместе с тем включенное в это сочинение Марешаля так называаемое «Завещание Екатерины II» требует доополнительного изучения.

Важным шагом в разработке темы представлений французов о России стало исследование В. А. Сомова по истории французской «Россики» [52] , в котором раскрываются многие аспекты творчества французов, писавших сочинения о России и ее правителях. Использовав фонды целого ряда архивов и библиотек, историк показал, каким было отношение к французской «Россике» в русской читательской среде. Внес он свой вклад и в изучение истории создания таких историко-публицистических сочинений, как «Жизнь Екатерины» Кастера, «История Петра III» Лаво и «Анекдоты о революции 1762 года в России» Рюльера.

Восприятию русской культуры французскими мемуаристами последней трети XVIII – первого десятилетия XIX в. посвящены исследования Е. Ю. Артемовой [53] . Автор использует богатый материал источников личного происхождения (путевые заметки, дневники, письма, мемуары), чтобы показать, как отдельные представители французского общества воспринимали различные явления русской действительности, светской и духовной культуры. Среди источников исследования Артемовой записки Сегюра, Ромма, Сен-При, Корберона, Фортиа де Пиля, Жоржеля и др. В силу того что объектом исследования являлась культура екатерининской России, эти сочинения были рассмотрены вне контекста просветительской мысли Франции того времени, что не могло способствовать достаточно полному выявлению всех причин «суперкритичности и предвзятости французов в оценке России» [54] .

В связи с тем, что представления французов часто переплетались с представлениями, свойственными для других европейских народов, необходимо обратить внимание на то, что тема восприятия иностранцами российской культуры XVIII в. уже была успешно исследована на аналогичном английском материале. На основе сочинений путешественников и публицистов последней трети XVIII – начала XIX в. И. В. Карацуба проанализировала представления этих авторов о России и ее культуре, рассматривая эти представления в контексте английского общественного сознания. Важно, что автор уделила большое внимание методике анализа сочинений иностранцев о России и показала, что стереотипы восприятия России были прочно связаны с автостереотипами, то есть с восприятием англичанами самих себя [55] .

Важное значение для нашего исследования имеют обстоятельные монографические исследования С. А. Мезина. Первое из них посвящено восприятию и осмыслению темы петровских реформ в Век Просвещения и Французской революции. В качестве источников С. А. Мезин использовал не только историко-публицистические и философские произведения, подобно большинству своих предшественников, но также документы французского МИДа и обширной публицистики конца XVIII в. (в том числе работы Мирабо, Малледю Пана, Марешаля). Как в свое время и С. Блан, Мезин затронул историю эволюции идеи «русской угрозы», длительное время существовавшей в тени секретной дипломатии Версаля, а затем выплеснувшейся в сферу публичной политики. Не обошел вниманием С. А. Мезин и вопрос о «Завещании Петра Великого», показав, что идеи этого апокрифа были созвучны общим настроениям французского общества накануне Революции и тем, что наблюдались после 1789 г., а набиравшая популярность в европейской среде идеология «русской опасности» не имела прямой связи с представлениями русских того времени о Европе, не была сколько-нибудь адекватным их отражением. Вторая монография С. А. Мезина представляет собой развернутый анализ философских и политических взглядов Д. Дидро, в центре его внимания оказался вопрос о приобщении России к цивилизации с точки зрения просветителя [56] . С. А. Мезин показывает, как в 60-70-е гг. XVIII в. у Дидро формировалось отношение к России в ходе выработки собственной концепции цивилизации и в связи с теретическими исканиями того времени. Выводы С. А. Мезина, акутализировавшие сегодня философское наследие Дидро, имеют важное значение для нашего исследования, поскольку «Энциклопедия» десятилетиями оставалась основополагающим научным трудом, откуда черпались сведения о России, и именно тексты философа были включены в сочинение Г. Т. Рейналя «История обеих Индий», которое имело большую популярность в годы Революции, служило авторитетным источником для многих публицистов и ученых. Из исследования С. А. Мезина видно, что идеи, критика и предложения Д. Дидро о новых реформах в России оказываются «строительным материалом» для нескольких поколений авторов, обращавшихся к «Россике» [57] , и, как замечал философ, российскому монарху предстоит прекратить военные мероприятия в Европе, перенести столицу из Санкт-Петерубрга, уничтожить крепостное право и обеспечить появление «третьего сословия» [58] . Как раз вокруг этих тезисов и будут формулироваться концепции развития России на рубеже XVIII–XIX вв. уже в контексте революционных событий.

В раннее Новое время конфессиональная принадлежность нередко имела большее значение, чем национальная идентификация. Соответственно религиозный фактор в восприятии России жителями Западной Европы, по мнению ряда современных исследователей, играл чрезвычайно важную роль на протяжении XVI–XVII вв. и большей части XVIII в. Наиболее значительной работой из числа современных исследований на эту тему является монография Франсин-Доминик Лиштенан «Три христианства и Россия» [59] . На основе многочисленных западноевропейских источников (мемуарных свидетельств, записок путешественников) она проследила эволюцию отношения европейцев к православию на протяжении XV–XVIII вв. Автор особо обращает внимание на трактовку путешественниками отношений между государством и церковью в России при Екатерине II, а также поднимает вопрос о соотношении письменной и устной традиции в процессе создания образа русского православия в Европе. Затрагивает Лиштенан и период Французской революции. Отметив то обстоятельство, что события 1789 г. не только не ослабили, а скорее обострили давнюю дискуссию о России, она разбирает свидетельства наиболее известных в историографической традиции авторов: Шерера, Шантро, Фортиа де Пиля, Форнеро и Массона. Лиштенан показывает, что в конце XVIII в. как в республиканском, так и в роялистском лагерях, наблюдалось непонимание и неприятие православной церкви. Если в глазах республиканцев православие способствовало нарушению прав человека, поскольку оно «культивировало народный фанатизм», а состояние России напоминало о состоянии Франции при Старом порядке, то роялистам оно представлялось не вполне полноценным (по сравнению с католичеством) культом, который, однако, сыграл позитивную роль, позволив уберечь Россию от проникновения республиканских идей [60] .

В работах Т. В. Партаненко привлечены в качестве источников многочисленные французские мемуары и дневники XV–XX вв. [61] По мнению автора, период 1789–1799 гг. существенно отличался тем, что «события Революции заставили забыть о полемике вокруг России». Особое внимание Т. В. Партаненко и В. А.Ушаковым уделяется существованию в революционной Франции стереотипа «русской угрозы» [62] , анализируется здесь и тема т. н. петровского «Завещания», однако новые, ранее не опубликованные или архивные материалы не использовались [63] .

Опыт анализа социокультурных аспектов восприятия России был предпринят в исследовании Н. Ю. Вощинской на основе четырех хорошо известных сочинений французской «Россики» последней трети XVIII в. (Ж. Шаппа д’Отроша, Л.-Ф. Сегюра, Ш. Массона и А. Фортиа де Пиля) [64] . Исследовательница изучила мнения этих авторов о государственном устройстве России, православной церкви, русском национальном характере и ряде других аспектов российской действительности [65] . Определенный интерес представляют также статьи В. С. Ржеуцкого и М. С. Неклюдовой [66] , которые исследовали малоизвестные сочинения о России Н. Форнеро и В. Комераса. В первом случае пропаганда французской Директории дает хорошее представление об официозе накануне брюмера, во втором случае анализируются тексты времен Консульства, отражавшие точку зрения элиты в момент наивысшего сближения Росси и Франции. В частности, А. Банделье и В. С. Ржеуцкий рассматривают творчество республиканца Форнеро, его противостояние российской «пропаганде» наравне с хорошо известным примером Ш. Массона [67] . Хронологически вышеуказанные тексты разделены двумя или тремя годами, но амплитуда колебаний в восприятии Российской империи очень заметна. В последнее десятилетие вышли и фундаментальные работы Н. В. Промыслова [68] и А. В. Гладышева [69] , в которых рассматривается образ России в период наполеоновских войн. Н. В. Промыслов представил результат многолетней работы в архивах России и Франции, последовательно рассмотрел перепетии развития представлений о Российской империи в контексте наполеоновской пропаганды, он использовал не только официоз (памфлеты Лезюра и других), но и обширную корреспонденцию, в том числе переписку личного характера – письма французских солдат и офицеров периода Отечественной войны 1812 г. Для нас важно, что все тексты источников этой монографии принадлежат авторам, пережившим Революцию взрослыми людьми, или тем, которые родились в 1780 – начале 1790-х гг. Помимо традиционных сюжетов в образе страны (рассуждения французов о власти в России, о состоянии «варварства» крестьян, о «религиозных предрассудках») автор раскрывает тему воприятия российского пространства и климата, ведь давние философские идеи Ш. Л. Монтескье были связаны и с реальностью, а личные впечатления участников событий 1812 г. во многом стали важной вехой в восприятии Восточной Европы. Н. В. Промыслов приходит к обоснованному выводу, что столкновение французов непосредственно с российским пространством и климатом, голодом, воображаемыми категориями «варварства» и «отсталости» противника превращало военные действия 1812 г. в «эпическое сражение со стихиями», а неудачная для французов кампания была использована для закрепления новых национальных мифов в самой Франции [70] . Новые представления о России, связанные с эпохой наполеоновских войн, базировались на прежних, еще времен конца Старого порядка и Революции во Франции. Важный аспект иссл е д о в а н ия Н. В. Промыслова более детально отражен и в коллективной монографии об образе России во французской прессе конца XVIII – начала XIX в. [71] Важной вехой в методологии исследования представлений о России и россиянах в эпоху наполеоновских войн являются монография и статьи А. В. Гладышева, где на примере кампании во Франции 1814 г., на основе большого массива архивных источников предлагается новая концепция формирования образов страны в период военных конфликтов. При исследовании периода 1798–1799 гг. материалы и источники, привлеченные А. В. Гладышевым, ретроспективно помогают осознать механизмы функционирования образов военного противника, в частности казаков, в представлениях не только политической элиты Франции, но и широких слоев ее населения на протяжении весьма длительнного периода [72] .

Вместе с тем стерепотипы о России рассматриваемой эпохи были тесно связаны с «имперским мифом» времен Екатерины II, распространявшимся в 1760-1790-х гг. в культурном пространстве Европы. Этому важнейшему аспекту, помогающему понять истоки формирования представлений о России во Франции эпохи Революции посвящены монографии В. И. Проскуриной [73] , по мнению которой сама императрица Екатерина II «создавала цивилизованный ландшафт империи – воображаемый, ментальный, мало соотносящийся с реальным пространством и временем», что было частью задачи «переформатировать» русское пространство, сделать его частью европейской цивилизации [74] .

Стоит также отметить, что междисциплинарный характер имагологических исследований предопределил повышенное внимание к интересующей нас теме со стороны филологов, философов, культурологов и политологов [75] . Для работ культурологов и политологов свойственна широта охвата, построение выводов этих исследователей связано с их собственными концептуальными взглядами на тему, но они не всегда имеют конкретно-исторический характер, а основой таких исследований служили чаще всего уже хорошо известные источники [76] .