Французская волчица — королева Англии. Изабелла
Шрифт:
В ответ на обращение короля Деспенсер сделал публичное заявление перед лордами, что его намерения по отношению к королеве никогда не были злыми. Затем Эдуард начал давить на епископов, и те нехотя согласились написать коллективное послание Изабелле, как «отцы» «милой дочери», заклиная ее отрешиться от «необоснованных подозрений» и возвратиться домой, к мужу. Содержание письма, датированного 1 декабря 1325 года, было таково:
«Дражайшая и могущественная госпожа, вся страна обеспокоена новостями о тебе и теми ответами, кои ты недавно прислала господину нашему королю. А поскольку ты откладываешь свое возвращение из ненависти к Хьюго Деспенсеру, все предвидят, что за сим последует много бед. На самом деле Хьюго Деспенсер торжественно подтвердил свою невиновность перед всеми нами и уверил, что никогда не причинял вреда королеве, но старался делать все от него зависящее, дабы помогать ей; и он будет и впредь всегда поступать так, что и подтвердил клятвенно. Он также добавил, что не может поверить, будто эти угрозы могли зародиться в одной твоей голове, но думает, что они проистекают из некого другого источника, особенно потому, что перед отъездом ты вела себя с ним милостиво и впоследствии присылала дружеские письма, которые он предоставил на обозрение всем в Парламенте».
Фразеология этой части письма так схожа с речью короля, произнесенной накануне написания, что трудно избежать впечатления, будто эти слова были продиктованы епископам либо лично Эдуардом, либо Деспенсером. Далее в письме значится:
«Соответственно у дражайшая госпожа, умоляем тебя как государыню, предупреждаем тебя как дочь: вернись к господину нашему королю, твоему супругу, отрешившись от всякой мстительности и злобы. Ты, которая оставила нас ради дела мира, не медли же, ради мира, с возвращением. Ибо все жители нашей страны опасаются, что многие беды могут проистечь из твоего отказа возвратиться. Они боятся появления чужестранцев и разграбления своего имущества. Они не думают, что все это вызвано твоим гневом, что ты можешь желать погибели народу, столь тебе преданному, из ненависти к одному человеку. Но что касается написанного тобою, что-де брат твой, король Франции, и прочие друзья твои из этой страны намерены предпринять ради тебя нечто, от чего не будет вреда ни господину нашему королю, ни кому-либо иному, но пострадает один лишь Хьюго: дражайшая и могущественнейшая госпожа, откажись от подобного предприятия, ибо осуществление его может весьма вероятно принести непоправимые потери. Народ английский воспринимает эти угрозы как предвестие нашествия чужестранцев, и говорят: если придут французы, они разграбят нашу землю. Годится ли, чтобы невинные страдали наравне с виновными? [91] А между тем все, что невиновные не сумеют унести с собою, они потеряют. Увы! Если дела пойдут именно так, может случиться, что нам покажется мачехой та, которую мы всегда считали своей покровительницей. Увы! Духовенство и народ жалостным голосом вновь и вновь высказывают свои страхи, что и сами они, и их свобода будут полностью уничтожены из-за ненависти к одному-единственному человеку. Посему, госпожа наша королева, прислушайся к голосу благоразумия и не откладывай более свое возвращение. Ибо твой долгожданный приезд сдержит людскую злобу и устранит все возможности для злых дел». {976}
91
Не является ли эта буквально фрейдистская оговорка не случайной — и не подразумевает ли она неявное признание виновности Деспенсера? (Прим. авт.)
Это было умное письмо, составленное так, чтобы безоговорочное поставить Изабеллу на место и возложить на нее всю ответственность за возможные неблагоприятные последствия ее поступка. «Но, невзирая на это письмо, мать и сын отказались вернуться в Англию». {977}
Тем временем у Изабеллы начали истощаться запасы денег, она уже не могла поддерживать уровень жизни, соответствующий статусу королевы, и платить всем слугам, поэтому отправила часть своих людей домой. {978} В конце ноября люди из свиты ее и принца Эдуарда начали прибывать в Англию. {979} Хэмо де Хит, епископ Рочестерский, встретился с несколькими из них, проезжая по Кенту, и они рассказали ему, что королева вынуждена была отослать их, поскольку Стэплдон бежал из Франции, так и не выдав ей денег для выплаты жалованья. {980}
Теперь королева полагалась на займы у Барди {981} , но у нее не было гарантии, что так будет продолжаться долго, и тогда Карл IV снова своевременно пришел на выручку, выдав ей 1000 парижских ливров. {982} Согласно Фруассару, при этом сказал: «У нас всего достаточно и для тебя, и для нас самих»,и «он позаботился, чтобы ее снабдили всем необходимым».В этом жесте братской привязанности было мало чистого альтруизма, так как Карл твердо намеревался извлечь выгоду из раздоров между сестрой и ее мужем, а именно вернуть себе Гасконь. Он написал Эдуарду жестко и без экивоков, что «не может позволить [сестре] вернуться к нему, если ей не гарантируют защиту от козней, которые строят против нее враги — Деспенсеры». {983}
В тот же день, 1 декабря, когда Эдуард заставил епископов написать королеве, он сам отправил ей письмо с приказом вернуться без проволочек. Писал он следующее:
«К королеве.
Сударыня, многократно писали мы вам, как перед церемонией оммажа, так и после нее, выражая наше великое желание видеть вас рядом с собой, и о нашей великой сердечной тоске из-за вашего долгого отсутствия; и, понимая, что вы таким образом причиняете нам великую неприятность, мы желаем, чтобы вы явились к нам как можно скорее и без новых отговорок. Прежде чем был свершен оммаж, вы выдвигали это дело в качестве объяснения, а теперь, когда мы прислали вам с почтенным отцом, епископом Винчестерским, подорожную грамоту для вас, вы не желаете ехать, боясь и сомневаясь в Хьюго Деспенсере. Чему мы не можем не дивиться, когда вспоминаем ваше лестное обращение друг с другом в нашем присутствии, столь дружелюбными и милыми были ваши манеры, вы высказывали особые уверения и бросали взгляды, и проявляли иными способами самую крепчайшую дружбу, и также с тех пор подкрепляли ее замечательными письмами, последние из которых пришли совсем недавно, и он сам их нам показывал…»
Следующее предложение свидетельствует, что Эдуард либо являлся лжецом высшей категории, либо был способен на величайший самообман — а может, попросту отличался чрезвычайной глупостью:
«И, разумеется, сударыня, мы знаем достоверно, как и вы это знаете, что он всегда добивался от нас всех почестей, какие только возможны, для вас, равно как и не совершалось никаких злых дел и не чинилось ущерба вам с тех пор, как вы стали моею спутницей; за исключением, возможно, как вы сами должны помнить, одного случая, когда мы имели основания сказать вам наедине несколько слов упрека из-за вашей гордыни — но, впрочем, без какой-либо грубости. И, несомненно, Господь и закон святой нашей Церкви воспрещают вам, ради вашей и нашей чести, преступать наши приказы либо оставлять наше общество по каким-либо мирским причинам».
Как замужняя женщина, обязанная подчиняться, Изабелла оказалась в безвыходной ситуации. Подчинившись приказу Эдуарда и вернувшись к нему после того, как она открыто проявила свою ненависть к Деспенсеру, она почти наверняка навлекала на себя большую опасность. Однако, проявив неповиновение своему господину и оставшись там, где была, она рисковала попасть под осуждение церкви и общества в целом.
Эдуард, конечно же, понимал это — и все же был слишком слеп, чтобы увидеть, что большинству людей его жена представлялась не столько грешницей, сколько жертвой чужих грехов, даже после того, как она удержала при себе сына. Способный понять лишь то, что он — оскорбленный муж, и веря, что именно он, а не жена, пользуется сочувствием большинства, король не постеснялся счесть себя особой высокоморальной и продолжал:
«И мы весьма недовольны что теперь, когда оммаж нашему дражайшему брату, королю Франции, принесен, и перед нами открывается прекрасная перспектива дружбы, вы, будучи посланной ради мира, можете стать (от чего упаси нас Господь!) причиной усиления разрыва между нами, особенно из-за вещей вымышленных и противоречащих истине».
Эдуард не дал себе труд задуматься, зачем Изабелле выдумывать ненависть к Деспенсеру. Большинству людей было ясно, что причин для ненависти у нее предостаточно — но при этом не в ее интересах разжигать вражду с французами. Если бы ее не провоцировали так жестко, ей незачем было бы ни искать поддержки у брата, ни оставаться во Франции. Но король предпочел представить дело так, будто она, по каким-то своим непостижимым причинам, сознательно создает разрыв между двумя государствами. В заключение он написал:
«Соответственно мы требуем от вас со всей доступной нам настоятельностью, дабы вы, оставив всякое притворство, отговорки и ложные причины, прибыли к нам как можно поспешнее. Упомянутый наш епископ [Стратфорд] доложил нам, что брат наш король в его присутствии сказал вам, что при поступлении нашей подорожной грамоты вас никто не станет задерживать или нападать на вас по возвращении, как и надлежит жене возвращаться к своему господину. Что же до ваших расходов, когда вы явитесь к нам, как и надлежит жене возвращаться к своему господину, мы проследим за тем, чтобы не было нехватки ни в чем, полагающемся вам по праву, и чтобы честь ваша никоим образом не пострадала. Также мы требуем от вас убедить и заставить нашего дорогого сына Эдуарда вернуться к нам со всей доступной ему скоростью, как мы ему приказывали ранее, и вы ни в коем случае не должны позволять [задерживать] его. Ибо мы весьма желаем видеть его и говорить с ним». {984}
В тот же день король написал также Карлу IV, пытаясь улестить его лживыми уверениями:
«Мы получили и разобрали ваши письма, доставленные епископом Винчестерским, и поняли также то, что епископ сказал мне изустно.
По-видимому, вам, дражайший брат, было сказано особами, коих вы полагаете достойными доверия, что спутница наша, королева Англии, не осмеливается вернуться к нам, боясь опасности для своей жизни, которая, как она думает, исходит от Хьюго Деспенсера. Разумеется, дражайший брат, ей совершенно незачем бояться его или кого-либо другого в нашем королевстве, поскольку, видит Бог, если бы Хьюго или любое другое живое существо в пределах наших владений вздумало причинить ей зло, и это стало бы нам известно, мы наказали бы виновного так, чтобы стало неповадно впредь всем прочим. И такова есть, и всегда будет, наша воля до тех пор, пока, милостью божьей, мы обладаем властью. И знайте твердо, дражайший брат, что мы никогда не слыхали о том, чтобы он — тайно или явно, словом, взглядом или действием, повел бы себя иначе, нежели следовало бы относительно столь дорогой нам госпожи. И когда мы вспоминаем дружеские взгляды и слова, коими они обменивались между собой у нас на глазах, и большую дружбу, которую она выказывала ему в день своего отплытия за море, и добрые письма, которые она посылала ему, а он показывал нам, то мы не в силах поверить, что супруга наша могла сама по себе измыслить о нем такие вещи; и мы также не можем такому поверить о человеке, который, после нас, сильнее всех в нашем королевстве желал бы оказывать ей почести, и всегда выказывал к вам искреннее расположение. Мы умоляем вас, дражайший брат, не давать веры никому, кто заставлял бы вас думать иначе, но доверять тем, кто и прежде правдиво свидетельствовал вам по различным делам и у кого есть все основания знать правду об этом деле.
Посему мы просим вас, дражайший брат, ради чести вашей и нашей, но еще более — ради упомянутой моей супруги, что вы побудите ее вернуться к нам как можно скорее; ибо, признаюсь, нам было весьма не по себе без ее общества, которое доставляет нам много удовольствия; мы никоим образом не допустили бы разлуки, если бы не твердая уверенность, что она вернется, повинуясь нашей воле. И если наших заверений и выданной охранной грамоты недостаточно, тогда отпустите ее, опираясь на свою добрую волю относительно нас.
Мы также умоляем вас, горячо любимый брат, чтобы вы соизволили вернуть нам Эдуарда, нашего возлюбленного старшего сына, вашего племянника; и, из любви вашей и привязанности к нему, отдали ему земли герцогства, чтобы не был он лишен своего удела, чего, по нашему разумению, вы желать не можете. Горячо любимый брат, мы просим вас отправить его как можно скорее к нам, ибо мы часто посылали за ним и весьма желаем увидеть его и говорить с ним, и ежедневно с тоской ждем его возвращения.
Кроме того, дражайший брат, в настоящее время почтенный духовный пастырь, Уолтер [Стэплдон], епископ Эксетерский, вернулся к нам и свидетельствовал, что его особа подвергалась опасности, исходящей от кого-то из изгнанных нами врагов; и мы, крепко нуждаясь в его советах, приказали, полагаясь на его верность и преданность, возвратиться немедленно, оставив все прочие дела по возможности в наилучшем состоянии. Посему мы просим вас извинить указанного епископа за внезапный отъезд по вышеуказанной причине.
Дано в Вестминстере, в первый день декабря». {985}
Необходимо отметить, что Эдуард не отрицает категорически, что Деспенсер плохо обращался с Изабеллой — но лишь отмечает, что сам лично никогда подобного не замечал, или не мог поверить в это, или обещает, что если Деспенсер все-таки поступит плохо, то будет наказан. В этом письме слишком много повторов, преувеличений, слишком много протестов. Просьба короля, чтобы Карл позаботился о чести Изабеллы, показывает, что муж уже знал о возможной угрозе ее репутации; средневековое общество не одобряло женщин, когда они осмеливались бросить мужей, как бы сильно их ни провоцировали; жена была собственностью мужа, и от нее зависела его честь. Общественное мнение и закон почти всегда становились на сторону мужчины — особенно если жена забирала у него сына и наследника; подобное поведение становилось еще намного более позорящим, когда муж был также и королем. Но Эдуард серьезно недооценил уровень общественного сочувствия к Изабелле. Уже 2 декабря он послал третье письмо, на этот раз сыну. Из него видно, что он осознавал возможные последствия, если мальчик останется в руках матери, и угрожающую ему самому опасность от любых союзов, которые она могла бы заключить.