Чтение онлайн

Повинуясь минутному настроению, я вдруг менял порядок песен, не ленясь делать «черновики»: убирал «Don’t sleep in the subway» и вместо нее ставил «Dream a little, dream of me» [69] группы «The Mamas & the Papas» — только сейчас, когда пишу эти строки, я понимаю, что мой выбор не был таким уж невинным. Я по многу раз писал на одну и ту же пленку, менял надписи на конвертах, работая корректирующей жидкостью и скотчем, так что поверхность скоро покрывалась исцарапанной коркой, напоминавшей штукатурку. Кончик шариковой ручки вдавливался в полузастывшую меловую массу, как ладони актеров — в цементный раствор на Голливудском бульваре, напротив Китайского театра Граумана. Каждая новая песня уничтожала следы тех, что были записаны на кассету раньше, — точно так же в моем сознании каждое новое воспоминание стирает предыдущее.

В девять лет моя дочь проходит те же этапы музыкальных пристрастий, что в свое время прошел я. Так, сейчас она фанатеет от Ханны Монтаны и от «Классного мюзикла» — я лично помог ей повесить в спальне постеры с Майли Сайрус и Заком Эфроном, выпущенные кинокомпанией Уолта Диснея. Наша с ней любимая песня — «I just wanna be with you» [70] ; только она тащится от музыки, а я — от слов.

В каждом человеческом существе сидит исследователь, который с какого-то возраста, возможно, перестает смотреть прямо перед собой, — он оборачивается назад. Если у него имеется потомство, значит, есть и гид, чтобы совершить с ним экскурсию в самого себя.

Хлоя действует на меня так же, как «Машина времени» Герберта Джорджа Уэллса. Один взгляд на дочь — и я переношусь в собственное детство: на все смотрю ее глазами и заново открываю для себя каждую открытую ею Америку. Когда я вожу ее в Парк аттракционов, то вновь обретаю потерянный рай и нахожу свои следы где-то между Волшебной рекой и Ледовым лабиринтом (по-моему, остальных аттракционов в мое время еще не существовало). Ее манера бросать где попало свои вещи — куртку, тамагочи, свитеры — напоминает мне меня самого, умудрявшегося посеять то дождевик, то джинсовую курточку, то шарики, которые я разбрасывал по Люксембургскому саду, словно Мальчик-с-пальчик камешки. Кукольный театр абсолютно не изменился — такая же мура, как в мое время. Игры, в которые играет Хлоя, — это мой «делориан» (машина из фильма «Назад в будущее»). Ее раскраски, переводилки и волшебные картинки — заштрихуй карандашом, и проглянет рисунок — все это и мне когда-то казалось чудом, например пронумерованные точки, между которыми надо провести линию, и получится изображение какого-нибудь предмета или человечка. Примерно то же ощущение мне дарит работа над этой книгой: «Соедини точки в нужном порядке и увидишь… свое загадочное детство». Когда она радуется, что запеченная в королевский пирог фасолина досталась ей, раздувается от гордости, что правильно показала фокус, хитрость которого все давно разгадали, бурно ликует, открывая по утрам очередное картонное окошко рождественского календаря, брезгливо ежится, когда у нее в голове находят вошь, или захлебывается от восторга, шагая мимо мигающей огнями Эйфелевой башни, я знаю, что пережил все то же самое, хотя память не сохранила точных деталей, — скажем, в семидесятые Эйфелева башня не мигала, но, как я помню, она производила на меня сильное впечатление, поскольку была похожа на железного бронтозавра. Мир уже не тот, но этапы развития, через которые мы проходим, все те же. Например, несмотря на Интернет, мобильный телефон, DVD и 300 телевизионных каналов, ожидание Рождества так и не потонуло в суете повседневности. Тайна так и осталась тайной. Это заранее назначенная встреча с двойным чудом — рождением Христа и визитом Деда Мороза, спускающегося в каминную трубу. Впрочем, должен отметить существенное отличие между мной и дочерью: она верила в Деда Мороза, тогда как я, насколько помню, никогда не поддавался на дешевые уловки. Меня страшно удивило, когда она, узнав в шесть лет о родительском обмане, заплакала. И рыдала так горько, словно ее гнусно предали.

— Значит, и про мышку вы мне тоже все наврали! Почему вы все время врете?!

Я корил себя за то, что лгал Хлое. Кому на свете верить, если собственные родители плетут небылицы? Хороший вопрос. Он еще всплывет в этой головоломке.

Благодаря материнским генам моя дочь гораздо красивее, чем я был в ее возрасте. От меня ей достались: подбородок, худоба, торчащие вперед зубы (ей придется, как и мне когда-то, носить брекеты; на ее месте я бы подал на меня в суд). Хлоя никогда не смеется, если ей щекочут пятки или подмышки. Единственный фокус, который срабатывает, это «идет коза рогатая». Я начинаю от пупка и на кончиках пальцев «шагаю» вверх, к шее. При виде приближающейся «козы» дочка пытается отбиваться, пригибает голову к животу и извивается, но не слишком активно, потому что жаждет именно того, чего боится, хочет той пытки, которой не хочет, так что «коза рогатая» пробирается все выше, к тоненькой шейке, чтобы завершить маршрут под подбородком. Здесь терпению Хлои приходит конец, она заливисто хохочет, и этот смех — мое лучшее лекарство; я подумываю над тем, чтобы записать его на магнитофон, закольцевать пленку и слушать по вечерам, когда делается особенно тошно. Если бы меня попросили дать определение счастья и радости жизни, я вспомнил бы про этот хохот; он — апофеоз, моя благословенная награда, дарованный небесами бальзам.

Когда она впервые попробовала печенье с апельсиновой начинкой, я мгновенно узнал это ощущение. Я вижу, что она ничего не ест, потому что никогда не бывает достаточно голодна. Я и сам был таким (как же я изменился!). Не страдая анорексией, я всегда ел очень мало; не при ней будь сказано, но если меня в ее возрасте заставляли доедать все, что оставалось на тарелке, я, словно белка, набивал пищей рот, а потом бежал в «одно местечко» (бабушкино выражение) и благополучно ее выплевывал. Странно все же наблюдать, как кто-то в точности повторяет то, что проделывал ты сам. Я не так уж далек от тебя, потому что и в том, и в этом, и еще вот в этом опередил тебя, и, если ты думаешь, что первой в мире изобрела или пережила то-то и то-то, знай: когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я изобрел и пережил то же самое. Качаясь на качелях, дочка то выпрямляется, то сгибает коленки, чтобы взлететь повыше, — я ссадил свои, вытворяя то же самое; я тоже, пока не замутит, крутился на каруселях и пачкал пальцы липкой сахарной ватой; я тоже ненавидел тертую морковь и обожал конфеты в больших пластмассовых банках из киосков возле Люксембургского сада — жевательный мармелад, лакричные палочки с древесным вкусом, жвачку в длинных цилиндриках, ракушки и разноцветные леденцы. А дневные сеансы в кино… Вот и еще одно воспоминание вернулось, словно пространственно-временной бумеранг. В «астон-мартине» играла магнитола и звучала песня «Beatles»: «I’m looking through you / Where did you go? / I thought I knew you? / What did I know?» [71] После развода отец возил нас с братом обедать в новый модный ресторан «Гиппопотам», а потом водил на дневной воскресный сеанс в кино, не особенно беспокоясь, что мы не успеваем к началу. На Больших бульварах тогда царила мода на «непрерывные киносеансы». Мы входили в зал посреди фильма, поднимали целый ряд, сгорая со стыда, и пытались понять, что же происходит на экране. Чаще всего картина была про ковбоя, и мы заставали его в тот момент, когда ему попадали стрелой в плечо или, как вариант, когда ее извлекали, после чего рану прижигали угольком из костра; ясное дело, перед операцией дружок героя давал ему хлебнуть виски в качестве обезболивающего и тут же совал между зубов деревяшку. Еще мы смотрели фильмы про динозавров (»Земля, позабытая временем») или про английские подводные лодки, атакуемые немецкими торпедами.

В «Кинопанораме» на авеню Мот-Пике смотрели «Бен-Гура» с Чарлтоном Хестоном (посреди сеанса был антракт). Поскольку папа не очень хорошо представлял себе, о чем с нами разговаривать, он начал таскать нас на все подряд оперетты Франсиса Лопеса в театре «Шатле» (помню «Цыгана» с Хосе Тодаро) и в цирк «Амар» (я долгое время думал, что название состоит из одного слова: «Циркамар», как, например, «Мирамар»), пока не превратил в убежденных киноманов; у нас были периоды увлечения братьями Маркс в «Мак-Магоне», затем Жаком Тати в «Шампо», Мелом Бруксом, которого отец обожал, как, впрочем, и мы (»Сверкающие седла», «Немое кино», «Продюсеры» и «Молодой Франкенштейн», жутко меня напугавший), потом инспектором Клузо [72] и особыми залами с мощными низкочастотными динамиками, от которых вибрировали кресла: там мы посмотрели «Землетрясение», «Лавину», «Сражение при Мидуэе»… Когда загорался свет, мы оставались сидеть на месте, дожидаясь начала фильма, конец которого только что посмотрели.

Обычно перед картиной показывали мультик (»Том и Джерри», «Багз Банни» или «Хитрый Койот и Дорожный Бегун»); за ним крутили рекламу Парижского аэропорта (в сопровождении песенки «I started a joke» [73] группы «Bee Gees» или «Without you» [74] Нельсона) и разных продуктов: некоторые из них уже не производятся (вафли «Cadbury», конфеты «Supercarambar», «Topset», «Picorette», коктейль «Fruite» — тоже под песенку: «Откажись от мешанины — пей почаще витамины!»), а другие безнадежно вышли из моды (шоколад «Chocoletti», какао «Ovomaltine», газировка «Canada Dry» — с Элиотом Нессом, обреченным вечно выпускать на свободу Аль Капоне и провозглашать: «По цвету — вино, на вкус — вино, по существу — не вино»). По проходам сновали продавщицы сладостей с висящей на шее плетеной корзинкой. Отец пускал через весь ряд пятифранковую купюру с портретом Виктора Гюго и получал в обмен пакет мятных леденцов и два эскимо: мне ванильное, Шарлю — шоколадное. Папа часто повторял одни и те же шутки. Например, говорил: «Это мое мнение, и я его разделяю».

Или называл нас «болвансонами», чем страшно смешил. Наконец, гас свет и мы могли насладиться началом фильма, заранее зная, чем он кончится. Так, посмотрев гонку на колесницах, во время которой Бен-Гур насмерть бьется с мерзавцем Мессалой, мы задним числом обнаруживали, что прежде эти двое крепко дружили. Читатель без труда догадается, что «непрерывные сеансы» оказали существенное влияние на эту книгу: я начал с конца и надеюсь, что кончу началом (освобождением?).

Кстати, о фильмах, на которые нас водил отец. Однажды мне пришлось пережить настоящий кошмар. Папа вздумал показать нам «Мотылька», хотя для картины о жизни на кайенской каторге мы явно были еще слишком малы. Оба, и Шарль и я, мы по очереди рыдали, закрывая лицо шарфом. Затыкали уши и подвывали, лишь бы не слышать стонов каторжников. Удирали в туалет, не желая видеть всю эту кровь, пытки, жестокие наказания за попытку бежать, Дастина Хоффмана, поедающего в яме мокриц… С тех пор прошло тридцать лет, но я так ни разу и не пересмотрел этот фильм. Все, хватит о нем думать, иначе я воображу себя Стивом Маккуином и начну жрать тараканов и лизать засохшую на полу лужу блевотины. Любопытно (хотя не так уж удивительно), что мозг тасует воспоминания, отбирая те, что связаны с тюремным заключением: экскурсия в Алькатрас, просмотр «Мотылька»…

Чтобы убить время, слушаю разговоры охранников. Один из них читает второму статью из «Монда», из раздела «Наука»: «Стимуляция мозга электрическими разрядами оживляет память». Судя по всему, речь идет о мужчине, которого лечили от ожирения, воздействуя на мозг электродами, а он вдруг вспомнил эпизод тридцатилетней давности. Дело было в Канаде, и пациент вдруг будто наяву, в красках, увидел, как гуляет с приятелями по парку. Он даже узнал свою тогдашнюю подружку; ребята шли и о чем-то трепались; ему слышался говор, но невнятный. Себя он в толпе не видел. Н-да, надо срочно собираться в Торонто, пусть потыкают мне чем-нибудь этаким в гипоталамус. Правда, вначале придется долго обжираться, чтоб набрать лишний вес. Вообще-то я тут скоро с голоду подохну, а заодно свихнусь.

Поскольку дочь бередит мою память, я делаю вывод, что ребенок выполняет функцию воздействующего на мозг электрода. Стоит мне на нее посмотреть, и в голове вспыхивают электрические разряды. Вот вам одно из возможных определений любви: это электрошок, пробуждающий воспоминания.

В 14.00 мне сообщили, что прокурор распорядился перевезти меня в больницу Отель-Дьё, чтобы я пописал им в пробирку. Я жестоко разочарован: инспектор, допрашивавший меня утром, утверждал, что после проведенной в «обезьяннике» ночи меня выпустят, — ничего подобного. Четверо полицейских заводят мне руки за спину, надевают наручники и ведут к фургону, в котором мне предстоит прогуляться по Парижу. Прячу голову под куртку — на случай если нас подкарауливают папарацци. Впрочем, я даже доволен: экскурсия в больницу позволит глотнуть свежего воздуха. Наконец-то я покину вонючий стенной шкаф, в котором промаялся всю ночь…

Отель-Дьё меня разочаровал. Тюремного врача нет на месте — удалился обедать. Сижу и жду в компании других заключенных: мокрого как мышь нарка в ломке, серолицего, исступленно чешущего себе руки; наркодилера, тупо повторяющего, что он ни в чем не виноват; воришки, который, едва с него сняли наручники, бросился пожимать лапу дилеру: оказывается, они знакомы, уже сидели вместе. Наконец врач, отобедав, соизволил вернуться, и полицейский протягивает мне белый пластиковый стаканчик: