Чтение онлайн

Во — вторых, эти слова имели значение для ФДР, поскольку давали ему возможность испытать поведение СССР — союзника на фактическое выполнение договоренностей, не в военном контексте, а, скорее, в контексте политических соглашений, даже в тех вопросах, в которых у русских были материальные преимущества. Это неминуемо станет частым контекстом в послевоенных отношениях.

Итак, президент рассматривал Ялту как проверку намерения СССР сохранить добрые отношения в рамках Большой тройки после войны, тем самым укрепляя свои надежды на Совет Безопасности и мир без войны. По словам Чарльза Болена, сотрудника дипломатической службы, который был переводчиком Рузвельта в Ялте, президент четко осознавал, что Ялта является, в определенной степени, тестом. И ФДР был абсолютно уверен, что если СССР провалит этот тест, США будут вынуждены в перспективе столкнуться с чем-то вроде «холодной войны», которая, собственно, не преминула случиться. Рузвельт считал, что крайне необходимо избежать, если возможно, этого сценария ради спокойствия всего мира. Об этом Болен сообщил Ричарду Нойштадту пять лет спустя в разговоре во время войны в Корее.

К концу марта 1945 года, добавил Болен, Рузвельту стало ясно, что Москва провалила тест, поскольку отказывалась пойти на уступки по поводу Люблинского правительства. По мнению Болена, если бы Рузвельт вернулся в Вашингтон в апреле, он бы пришел к соглашению с Черчиллем об использовании военного присутствия на реке Эльбе, а также близ Праги. Такое решение, равно как и отказ выводить войска из ранее договоренных зон оккупации до тех пор, пока СССР не станет соблюдать условия Ялтинского договора касательно правительства Польши, стали бы хорошим противовесом действиям Сталина. Рузвельт уже готовился в мае отправиться с супругой в Лондон, как только Германия объявит капитуляцию, с целью нанести визит королю с королевой, гостившими в Гайд — Парке как раз перед войной. Болен предполагал, что за этим немедленно последует трехстороннее экстренное совещание, взамен которому позже прошла Потсдамская конференция. О ее результатах, если таковые и были, никому ничего не известно.

Болен по воле случая, вероятно, был последним из представителей дипломатической службы, кто видел президента в марте, незадолго до того, как тот в последний раз уехал из Вашингтона. Причина произошедшего является поучительной и проливает свет на природное чутье Рузвельта как администратора и управленца. Очевидно, что при таких обстоятельствах он был на страже интересов страны, несмотря на усталость, даже в конце жизни. Воспользовавшись болезнью и последовавшей за ней отставкой Корделла Халла, который долгое время был госсекретарем и с которым у президента никогда не было сходства ни в складе характера, ни в программных вопросах, Рузвельт заменил его Эдвардом Стеттиниусом, фотогеничным бизнесменом, который имел опыт работы в правительстве военного времени. Вскоре Болена перевели в личный штат президента при Белом доме на должность помощника президента по связям Белого дома с Госдепартаментом. Очевидно, Стеттиниус был послушным номинальным главой ведомства, тогда как Болен нажимал и отпускал нужные рычаги в Департаменте, чтобы оказать содействие Рузвельту, когда тому это было нужно. ФДР, применяя разнообразные схемы, пытался проделать нечто подобное во время двенадцатилетнего пребывания на посту государственного секретаря Корделла Халла, но редко был доволен исходом, а Халл — никогда. Теперь, наконец, дела пойдут по сценарию, предложенному Рузвельтом. Распространено мнение, что Рузвельт знал о своей скорой кончине. Назначение Болена опровергает сей факт.

В конце марта Рузвельт вновь покинул Белый дом, на этот раз, чтобы отдохнуть в Уорм — Спрингс, где, по мнению его близких, он мог бы восстановить силы, как это случалось прежде. Действительно, казалось, что отдых пошел ему на пользу; президент подлечился и отдохнул. 12 апреля 1945 года пополудни у него в гостях находилась Люси Резерфорд, в это же время приглашенная художница работала над его портретом, а две племянницы Рузвельта благодушно хлопотали по дому. Внезапно Рузвельт пожаловался на «ужасную» головную боль, а затем впал в кому. Через два часа, не приходя в сознание, он умер. Трумэн стал президентом.

В то время как поезд вез усопшего Рузвельта в Вашингтон, где его тело должно было быть выставлено для прощания, вдоль путей в знак уважения выстроились скорбящие. Это напомнило похоронную процессию Авраама Линкольна в 1865 году и Роберта Кеннеди в 1968–м, как и в этих двух случаях, многие скорбящие были темнокожими. Нельзя сказать, что Рузвельт выделял их или заботился об их интересах так же, как два других президента. Однако необходимо сказать, что все, сделанное им для пожилых и безработных в целом, для кропперов [80] , членов профсоюза, работников оборонной сферы и для всего народа в общем, вернуло им надежду в будущее. Необходимо вспомнить и все то, что сделала Элеонора Рузвельт в своих статьях, во время путешествий, приемов в Белом доме — все это возымело эмоциональный отклик в душах темнокожих граждан, в отличие от ударов, которые им в разное время нанесли другие президенты.

Шесть месяцев после смерти Рузвельта служат прекрасной иллюстрацией особого американского феномена перехода президентской власти, связанного с трудностями для новоиспеченных президентов, с которыми их опытные предшественники могли бы справиться намного лучше. Трумэн был намерен выступить с резкой критикой в отношении СССР по польскому вопросу, что он и продемонстрировал, когда министр иностранных дел СССР Вячеслав Молотов нанес визит вежливости по пути в Сан — Франциско. Однако вслед за этим советники президента, перешедшие «по наследству» от Рузвельта, поспешили заверить, что их «босс» намерен воздерживаться от каких-либо действий, а Трумэну посоветовали сменить тон. Болена среди советников уже не было, поскольку он автоматически был отправлен назад, в дипломатическую службу. Не было и Гарри Гопкинса, который в то время находился в больнице. Вместо этого Трумэн прислушивался к адмиралу Лехи, звание которого — начальник штаба Верховного главнокомандующего — производило сильное впечатление. Новый президент принял это звание за чистую монету, не зная, что ФДР использовал Лехи в качестве посыльного в разные военные ведомства и поставщика всех возможных сплетен. Трумэн принимал советы от нового государственного секретаря, который знал только то, о чем ему докладывали его подчиненные, а также почтенного военного министра Генри Стимсона, которого Рузвельт считал давно отжившим свой политический век. Президент искал совета у Джимми Бирнса, человека, которого он намеривался сделать государственным секретарем, что Трумэн вскоре и осуществил, частично по той причине, что Рузвельт брал его на конференцию в Ялту (в качестве утешительного приза за несостоявшееся вице — президентство). Но у Бирнса было мало опыта во внешней политике, и он знал меньше, чем предполагал, о важных диалогах в Ялте (на которые его не допустили).

Мы не можем знать, как бы поступил ФДР на месте Трумэна по польскому вопросу или по вопросам, которые вскоре возникнут — прекращения после капитуляции Германии поставок СССР по программе ленд — лиза; продолжения тех же поставок Великобритании для ведения войны против Японии. Равно как мы не можем знать реакцию Рузвельта на успешные июньские испытания ядерной бомбы на полигоне Аламогордо. Или на неопровержимые доказательства того, что японцы сосредоточили настолько большие силы на острове Хонсю, что вторжение на остров нужно было бы перенести с ноября 1945 года на март 1946–го, и, возможно, не спешить применять атомное оружие, как это сделал Трумэн. Все, что мы знаем наверняка, так это то, что все эти вопросы, так же как средства для Черчилля и продолжение сотрудничества в ядерной сфере, были хорошо известны Рузвельту и, вероятно, были тесно взаимосвязаны, по мнению Рузвельта, но не по мнению Трумэна.

Через полгода после смерти Рузвельта, когда обе войны, благодаря капитуляции Японии на год «раньше», уже закончились, Трумэн направил в Конгресс США послание, содержащее законодательную программу из двадцати одного пункта по вопросам внутренней политики. Среди представленных вопросов были все экономические мероприятия ФДР, наряду с другими либеральными предложениями о развитии ресурсов, о продолжении контроля над ценами и зарплатами в течение следующего года, пока промышленность перестраивается с военного производства на мирное. Этой программой Трумэн хотел сказать, что он верный последователь Рузвельта, а не относительный консерватор, каким его считали в кулуарах. Таким образом, мирная повестка дня заседаний Конгресса по вопросам внутренней политики была впервые принята после пяти лет, прошедших с момента капитуляции Франции. В отношении официального представления программы, которая подавалась в письменном виде, а не в устном, и включала двадцать один пункт, не сопровождаясь при этом эффектным представлением, можно сказать, что она была провальной. И снова нельзя сказать, что бы сделал Рузвельт в такой ситуации, но в случае с Рузвельтом можно было бы, по крайней мере, ожидать эффектного шоу.

Существенны ли такие вещи? Имея таких оппонентов, как Сталин, с одной стороны, и Конгресс США, с другой, могли ли последствия быть иными, даже если детали были бы разными? Скорее всего, нет. Но изменения в деталях наверняка были бы, проживи Рузвельт еще год, и в совокупности это помогло бы облегчить в более короткий период и с меньшими побочными эффектами переход страны от реальной открытой войны к «холодной войне», которую впоследствии спровоцировала политика Сталина. Самым крупным и серьезным побочным эффектом стал маккартизм начала 1950–х годов, подогреваемый Корейской войной, что, в свою очередь, привело к гораздо более дорогостоящему эффекту — милитаризации периода «холодной войны». Но к тому времени, доживи Рузвельт до конца своего президентского термина, он бы уже год как покинул президентский пост. Но были некие предшествующие обстоятельства, которые, несомненно, имели бы большое значение. Они концентрировались вокруг польского вопроса, истечения срока ленд — лиза, атомной бомбы, британского кредита, сотрудничества в ядерной сфере, а в делах домашних — повестки дня Конгресса послевоенного периода. Некоторые бы добавили к этим вопросам авторитет, который мог бы справедливо завоевать Рузвельт после окончания войны, что не удалось Трумэну. Однако, памятуя об авторитете Вильсона в 1918 году и о том, как быстро он был потерян, думаю, не стоит придавать веса вопросу авторитета.

Остается сказать о молчаливом согласии американцев, когда Великобритания после окончания войны на Тихом океане перебросила французские войска назад в Индокитай. Рузвельт говорил своим военачальникам блокировать данное предприятие, зная, что у французов был недостаток в кораблях и, будучи уверен в том, что французы утратили свое право на регион, покорно приняв японскую оккупацию после собственной капитуляции перед Гитлером в 1940 году. (Рузвельт был убежденным сторонником антиколониальной политики и также хотел, чтобы Великобритания покинула Индию.) Однако военачальники не поняли мотивов Рузвельта и после капитуляции Японии не выдвинули никаких возражений относительно возвращения французов. Трумэн, зная мало или вовсе ничего о взглядах своего предшественника на этот предмет, не предпринял никаких действий к тому, чтобы воплотить эти идеи в жизнь. К примеру, Хо Ши Мин, самопровозглашенный президент Вьетнама, повел страну по коммунистическому пути, но был таким же националистом в Азии, как Тито в Европе, и США, вероятно, смогли бы наладить отношения как с одним, так и с другим. Таким образом, можно было бы избежать известной трагедии продолжительностью в тридцать лет.

Оценивая через полвека с лишком деятельность ФДР, можно сказать, что он оставил глубокий след в истории своего времени; проживи он на полгода дольше, этот след мог бы быть еще глубже. Тем не менее, с позиций современности остается очевидным тот факт, что страны Большой тройки, Союзники во Второй мировой войне, в истории занимают различные позиции. Мир, в котором мы ныне живем, — это не мир Черчилля с его исчезнувшей Британской империей, и не мир Сталина с его Советским Союзом, который отошел в область воспоминаний, и полностью разоблаченной тиранией; коммунистические партии потеряли свой вес везде, кроме Кубы, или значительно поменяли свой облик, как в Китае. Мир, в котором мы живем, — все еще мир Франклина Рузвельта, более разобщенный, но с населением, выросшим вдвое; с оружием и средствами связи, которые радикально изменились; опасный уже по — новому, но, в общем и целом, узнаваемый. Хорошо это или плохо, но сегодня Соединенные Штаты Америки в этом мире доминируют — то, чего ФДР добился в свое время, — а ключевой фигурой в политической жизни страны является президент США — тоже не в последнюю очередь благодаря усилиям Рузвельта. А для смутного будущего история его жизни, как и его личность, не утрачивают своего значения.