Чтение онлайн

Несмотря на свои шестьдесят два года, Рузвельт в последний год жизни был в той или иной степени нетрудоспособным. Тем не менее, это не удержало его от намерения баллотироваться на четвертый срок. В данный момент его больше занимал вопрос о выборе кандидата на пост вице — президента. По всеобщему мнению, Генри Уоллес не подходил на эту роль; ФДР полагал, что кандидатура Уоллеса оттолкнет от Демократической партии миллион избирателей, а непревзойденный мастер покритиковать других Гарольд Айкс предположил, что таковых наберется не менее трех миллионов. При выборе кандидата в вице — президенты Рузвельт вел себя очень неоднозначно, даже по его собственным меркам. Вероятно, он считал, что поскольку выдвижение его кандидатуры на пост президента являлось делом предрешенным — он даже не удосужился посетить съезд демократов в Чикаго, — то для поддержания интереса делегатов необходима томительная неизвестность. Единственная попытка протеста в Чикаго возникла со стороны штата Техас. Джесси Джонс, который до выборов был министром торговли (но не после них), организовал сопротивление правых сил, единственной целью которого было исключить Сэма Рэйберна, лидера большинства в Палате представителей и либерального конгрессмена от штата Техас, из числа потенциальных кандидатов на пост вице — президента. Мотивом для данного протеста послужило то основание, что Рэйберн не способен справиться с полномочиями, делегированными ему его собственным штатом.

Четырнадцатого июля Рузвельт составил письмо, предназначенное для общественного обсуждения, которое являло собой шедевр лицемерия. Он заявил, что Уоллес — его личный друг (это была сомнительная правда, разве только в наиболее широком политическом смысле), и что он «лично голосовал бы за его повторное выдвижение, если бы был делегатом съезда». Однако президент воздержался от полной поддержки, хотя он с легкостью мог бы добиться ее, и призвал собрание внимательно взвесить все «за и против своего выбора». Затем он набросал записку — говорят, что видели два варианта этой записки. В первой значилось, что он «будет, безусловно, рад баллотироваться „в связке“ с любым из них (судьей Верховного суда Уильямом О. Дугласом или сенатором Гарри С. Трумэном)», тогда как во второй записке имена перечислялись в другом порядке, и положение дел было настолько щекотливым, что даже такая мелочь играла огромное значение. (Все равно, что наблюдать, шевельнуться ли святые мощи загаданное тобой количество раз).

Однако на этом сложности не закончились. Джеймс Бирнс решил, что Рузвельт отдает предпочтение его кандидатуре, и это письмо, в любой из его версий, глубоко разочаровало его. По указанию Рузвельта, он покинул свой пост в Верховном суде США, чтобы принять на себя обязанности управляющего по делам военной мобилизации при Белом доме. Он ведь снял с плеч президента бремя принятия решений по спорным ситуациям военного времени, которые возникали между военными ведомствами и службами в сфере расчета заработной платы, ценообразования и производства. Бирнс проделал колоссальную работу и надеялся на соразмерное вознаграждение. Он мужественно отреагировал на записку Рузвельта, связавшись с Гайд — Парком по телефону, и, по его версии — однако, другой, более сильной не нашлось, — получил следующий ответ: «Джимми, меня не так поняли. Я им такого не говорил. Это они мне сказали. Они спросили меня, не возражаю ли я против Трумэна или Дугласа, и я сказал, что не возражаю. Я не употреблял слово „предпочитаю“, это большая разница». В конце разговора Бирнс вновь уверился в мысли, что ФДР хотел бы, чтобы тот не отказывался от борьбы за эту должность.

В какой-то степени это стало оперой — буфф, поскольку Трумэн на том этапе не знал о том, является ли он фаворитом и хочет ли он эту должность. Он говорил об исторической безвестности, в которой растворились многие вице — президенты. Однако Трумэн давал себе отчет, более чем Рузвельт, в том, что в случае его избрания существовала вероятность того, что не далее как через четыре года он мог бы стать президентом. И даже этот факт не особенно привлекал Трумэна. По некоторым источникам, он произнес такую фразу: «Я бы предпочел не входить через черный ход». Когда Трумэн выехал из города Индепенденс в штате Миссури, чтобы преодолеть 350 миль до Чикаго (традиционно в своем, довольно скромном седане, вместе с женой и дочерью), он полагал, что его задача состояла в том, чтобы выступить с речью о выдвижении Бирнса. Сославшись на приведенные выше обстоятельства, он отказался от подобной просьбы со стороны Баркли.

На съезде Трумэн обнаружил, что Бирнс остался без поддержки президента, а потому был бессилен, — и что именно на него, Трумэна, обрушилось бремя позволить, чтобы его собственное имя выдвинули на этот пост. Давление, в первую очередь, исходило со стороны акул от политики, на которых полагался Рузвельт (за исключением Фарли на тот момент), но когда дело дошло до определения окончательной позиции, Рузвельт тоже стал настаивать. Трумэна уверяли, что партийная машина не поддержит Уоллеса, а профсоюзные боссы не согласятся на Бирнса. А против кандидатуры Трумэна ни одна из групп не возражала. Более того, он был ставленником Роберта Ханнегана, председателя Демократической партии, тоже из штата Миссури, который особо сильно лоббировал его кандидатуру. И Рузвельт, вероятно, достиг желаемого. Естественной реакцией Трумэна было: «Какого черта он мне первому не сказал об этом?»

Правда заключалась в том, что Рузвельт, хоть и остался доволен выставлением кандидатуры Трумэна, никогда не придавал большого значения роли вице — президента. В различной степени это было справедливо как по отношению к Гарнеру, так и к Уоллесу, но тот факт, что пост, именно на данном этапе, мог иметь иную значимость, тем не менее, серьезно не изменил отношение президента. Оптимизм и самоуверенность Рузвельта не давали ему заглянуть далеко в будущее, в котором его самого уже могло и не быть. Он встретился с Трумэном лишь однажды между совместной номинацией и выборами, а затем еще один раз через семьдесят шесть дней между выборами и инаугурацией; в течение следующих восьмидесяти двух дней, когда Трумэн стал вице — президентом, Рузвельт встречался с ним только на коллективных собраниях.

Бесспорным остается тот факт, что Рузвельт, несмотря на слабое здоровье, решил гораздо быстрее и легче, чем в 1940 году, что он хочет баллотироваться и хочет выиграть войну. Приняв такое решение, ФДР был нацелен на победу, которая не вызывала сомнений летом 1944 года и о которой стало известно в ночь на пятое ноября. Предварительный опрос общественного мнения в начале июля показал, что Рузвельт опережает Дьюи только на два пункта: 51 к 49. [79]

< … >

В виду этого, Рузвельт развернул широкомасштабную предвыборную кампанию, поставив во главу четыре основных компонента. Во — первых, главный акцент был сделан на то, что ФДР — это опытный в военных делах лидер, главнокомандующий, стоящий выше партийной политики и тем самым привлекательный для избирателей, которые еще не утвердились в своем выборе, а также для некоторых республиканцев, готовых идти на уступки. Вместо того чтобы отправиться на съезд партии в Чикаго, президент сел на поезд в Сан — Диего, а оттуда направился по морю в Гонолулу, чтобы проинспектировать военные объекты и обсудить с командным составом ход войны на Тихом океане, которая, по всеобщему мнению, могла продлиться как минимум до середины будущего президентского срока. Такова была позиция Рузвельта вплоть до официального старта кампании в начале сентября. Затем, не умаляя своей роли в войне, Рузвельт принялся за агитацию среднего класса, сторонников профсоюзных движений и групп меньшинства в избирательной коалиции демократов. Для осуществления данного намерения президент в каждой своей последующей речи тщательно обрисовывал экономический «Билль о правах» для послевоенной Америки, который он в общих чертах представил в Конгрессе в своем январском обращении «О положении страны». Теперь Рузвельт придал ему более конкретную форму, очерчивая или намекая на ряд мероприятий, которые станут основой для грядущей программы «Справедливый курс» Трумэна (частично не реализованной). В программу входили меры по поддержанию полной занятости населения (на тот момент — весьма сомнительные) при содействии государственного планирования и, в случае необходимости, финансирования. Необходимо было создать 60 миллионов рабочих мест — этот план был перевыполнен в послевоенные годы — вместе с Комиссией по вопросам справедливого найма на работу, способствуя получению рабочих мест группам меньшинства. Одной из мер стало стимулирование производства дешевой электроэнергии путем расширения юрисдикции федерального агентства «Администрация ресурсов долины Теннесси» на территорию бассейна реки Миссури. В программу также были включены мероприятия, которые гарантировали пристойную минимальную зарплату, пенсию для пожилых, субсидии для фермеров, приобретение достойного жилья для ветеранов, улучшение системы здравоохранения на общих основаниях. Все это Рузвельт давно мечтал осуществить, но ранее не решался оказывать давление (не сделал он этого и сейчас; давление пришлось оказывать Трумэну, который не справился с этой задачей, как и ни один другой президент с тех пор).

Не случайно данный экономический Билль о правах имел фамильное сходство с предложениями Отчета Бевериджа в Великобритании от того же года. Сторонники «нового курса» всегда были большими почитателями либеральной реформистской традиции, присущей Англии. На этом этапе Рузвельт выдвинул их предложения с таким красноречием, которое уже не услышишь в США даже в годы плодотворной реализации программ Великого общества, принятых по инициативе Линдона Джонсона. Тогда было сделано гораздо больше, чем последний Конгресс при Рузвельте когда-либо пытался сделать.

Третий элемент предвыборной кампании Рузвельта 1944 года проявился в начале сентября. Речь идет о горячем стремлении верно организовать работу своих активистов, гарантировать явку избирателей, избежать усталости в рядах, порожденную его собственной усталостью. Кульминацией стала памятная речь, произнесенная в Нью — Йорке перед членами профсоюза «Международное братство водителей грузовиков» в которой президент, энергично и с хорошим юмором, атаковал позиции республиканцев в ответ на ложные слухи о коррупции в правительственных рядах. Речь транслировалась по радио, а основные моменты были освещены в кинохронике. Особенно запомнился эпизод, когда Рузвельт, в весьма вольной форме, с удовольствием говорил об обвинении в том, что он, якобы, отправил на Аляску эсминец, стоимостью в два миллиона или двадцать миллионов, чтобы привезти домой своего скотч — терьера Фалу, которого, по слухам, забыли захватить с собой. Это не так, говорил Рузвельт, ни слова правды — и хотя сам он философски отнесся к данной утке, «шотландская душа Фалы в неистовстве. Пес теперь сам на себя не похож». Толпа в зале, а позднее и в кинотеатрах, взрывалась хохотом. Республиканцы сухо парировали, что военному лидеру не пристало говорить в такой манере. Возможно, это стоило президенту некоторого количества голосов колеблющихся избирателей, но очевидная энергия, энтузиазм и удовольствие, с которым он проводил эту кампанию, стали заразительными для его однопартийцев. Шестьдесят лет спустя демократы той эпохи все еще смеялись над шуткой о собаке по кличке Фала.

Четвертой и последней отличительной чертой кампании Рузвельта было проведение эффективных мер для устранения слухов о его здоровье, а, следовательно, способности руководить страной. Об этом никогда прямо не упоминалось в речи его оппонентов или его собственной, но за спиной президента много шептались по этому поводу, и Рузвельт об этом знал. Речь перед водителями грузовиков сыграла значительную роль в демонстрации хорошего состояния здоровья, но наивысшей точкой данного мероприятия стало более сложное испытание: в начале ноября он планировал проводить кампанию в Нью — Йорке. Целый день он переезжал с места на место, в своеобразном автомобильном туре, с остановками по требованию. В тот день шел сильный непрерывный дождь. Рузвельт также проявил сильное упорство и провел весь тур в машине с открытым верхом под проливным дождем — с полей шляпы стекала вода, голос был тверд, подбородок упрямо вздернут вверх. Фоторепортеры и кинохроника сделали остальное дело по опровержению всевозможных слухов. Через пять месяцев он умер, и события этого дня, возможно, сыграли не последнюю роль, но в ноябре об этом никто не знал.