Чтение онлайн

Сталин продолжал говорить: о необходимости закалить свои войска в боях, чтобы они поняли, что немцы не супермены; о том, как стойко сражаются русские в окружении и далеко в тылу у немцев; о своем впечатлении, что натиск немцев несколько ослаб; о качественном отличии (крайне подробно) танков и самолетов противоборствующих сторон; о том, что Красная армия не считает опасными для себя финские, румынские, итальянские и все другие дивизии, кроме немецких. В конце беседы он попросил Гопкинса передать президенту нижеследующее личное послание:

«...Величайшая слабость Гитлера состоит в массах порабощенных народов, которые ненавидят его, и в аморальных методах его правления». Эти народы могут почерпнуть воодушевление и моральную силу, необходимую для сопротивления Гитлеру, только из одного источника, и это Соединенные Штаты. Он констатировал, что влияние в мире президента и правительства США колоссально.

Соединенные Штаты неизбежно, продолжал Сталин, «сойдутся в конечном счете с Гитлером на каком-нибудь поле брани. Мощь Германии настолько велика, что даже при способности России защитить себя, сокрушить немецкую военную машину очень трудно и объединенными силами Англии и России. Он сказал, что одолеть Гитлера, и, возможно, без единого выстрела, могло бы только одно — заявление, что Соединенные Штаты намерены присоединиться к войне против Германии. Война, по его мнению, предстоит ожесточенная и, видимо, долгая; что, если мы объявим войну, американский народ проявит настойчивость в том, чтобы его армия сразилась с немецкой. Сталин хотел, чтобы Гопкинс передал президенту: он будет приветствовать американские войска на любом участке русского фронта под полным командованием военачальников США». Последнее предложение — поразительная уступка правителя России.

Позднее Гопкинс вспоминал, что в беседе Сталин не допустил ни одного лишнего слова, жеста или манерности. «Это напоминало разговор с абсолютно отлаженным механизмом, интеллектуальной машиной. Иосиф Сталин знал, чего хочет сам, чего хочет Россия, и полагал, что это известно собеседнику...»

На самом деле Сталин внушил Гопкинсу более оптимистичное представление о советском сопротивлении немцам, чем диктовала обстановка. Однако отчеты Гопкинса укрепляли Рузвельта в решимости ускорить предоставление России необходимой помощи. В течение июля эта помощь была ничтожной — менее 7 миллионов тонн разных материалов, и это при огромных потребностях России. Поставки увязали в трясине проблем: русские точно не представляли, в чем нуждаются; вашингтонские ведомства, заинтересованные в накапливании поставок для собственных целей, перекладывали ответственность друг на друга; Государственный департамент, министерство финансов и ФКВ спорили о мерах по закупке русского золота и предоставлении Москве кредитов; Стимсону не хотелось расставаться с самолетами, предназначенными для Англии или собственных вооруженных сил. Рузвельту пришлось признать, что он не может выделить для России некоторые виды вооружений, особенно зенитные орудия, потому что сами Соединенные Штаты в них нуждаются. Но его тревожило, что Сталин, почувствовав себя покинутым предательским Западом, просто выйдет из борьбы или даже переметнется на сторону Гитлера. Кроме того, внутри страны становились все более крикливыми противники администрации.

«Если кто-нибудь насильно отправит Уилера рекрутом на борту парохода, отходящего в Конго, — писал Рузвельт Франкфуртеру, — найдет ли его по пути предписание об освобождении от службы? Не отвечайте, если не хотите, — оно дойдет не дальше Верховного суда! Уилер или я — один из нас должен умереть!»

Раздражение Рузвельта вышло наружу на заседании правительства 1 августа. Он открыл его с выражения возмущения по поводу того, что русских «водили за нос» в минувшем месяце.

— Я устал от разговоров о том, что они получат то или это.

Президент больше не желал слышать, что посылается на бумаге, но хотел знать, что уже направлено морем. Министры сидели разинув рот от удивления в связи с необычным поведением шефа. Выслушав получасовую лекцию, попытались ответить. Стимсон в большом раздражении пожаловался, что не информирован о текущих нуждах русских. Моргентау заметил, что в отсутствие Гопкинса ни у кого нет власти производить поставки. Икес разрядил обстановку предложением послать в Россию через Японию один из новейших бомбардировщиков, который по пути подожжет Токио, сбросив на столицу несколько зажигательных бомб.

Однако от президента нелегко отделаться — он потребовал немедленно отправить Советам сотню или более истребителей.

— Отправьте самолеты с большой помпой на следующей неделе, — сказал он Стимсону, — даже если их придется взять у армии США.

Президент проинформировал, что поручит одному из лучших администраторов в Вашингтоне заняться удовлетворением русских заявок. Выбор Рузвельта пал на Уэйна Коя: сразу после заседания он дал ему указание «действовать решительно, опираясь на авторитет президентской власти, и упорно, как гвоздь в сиденье... Принимайтесь за дело».

Кой попытался, но его возможности были ограниченны. Только через несколько недель общий экспорт в Россию достиг 30 миллионов долларов. Атмосфера прагматизма и лихорадочной импровизации окружала все предприятие. Рузвельт не мог дать четкое моральное обоснование помощи России из-за господствовавших антисоветских настроений. Не мог он пойти и на изменение формулировки стратегии — отсутствовала уверенность, что Россия способна выстоять. Основной своей задачей он считал просто содействие тому, чтобы сопротивление России агрессии нацистов продлилось. Президент был привержен стратегии первоочередной поддержки Англии и других стран Атлантики — стратегии, выработанной им совместно со своими военачальниками на длительный период и теперь обросшей законодательными, бюрократическими, финансовыми и политическими связями, интересами и ожиданиями.

Нападение Гитлера на Россию и растущее сопротивление Советов быстро меняли соотношение сил в мире с огромными последствиями для большой стратегии. Но США все еще держались стратегии «приоритет Атлантики».

В марте президент обращался с призывом действовать быстрее, еще быстрее, но ни экономика, ни государственный корабль не откликались оперативно на этот клич с капитанского мостика. Через два месяца возник кризис с военными поставками ввиду нескончаемых заявок Англии на оборудование и материалы для укрепления обороны, запросов с Ближневосточного театра войны, собственных генералов и адмиралов. В начале лета решение оказать помощь России еще больше увеличило потребности в производстве вооружений и военных материалов. Внешне президент выглядел уверенным, как никогда, и даже довольным своими мобилизационными мероприятиями. В действительности проволочки и авралы не могли не приводить его в мрачное расположение духа. Сколько бы он ни импровизировал, покрыть потребности в военных поставках не удавалось: поставки увеличивались крохотными долями и ценой большого напряжения сил. Наоборот, запросы на поставки росли мощными скачками.

Президент сохранял хорошую мину, даже когда знал, что дело движется неудовлетворительно. Приведя в начале апреля на пресс-конференции ряд обнадеживающих цифр относительно финансирования оборонных нужд, он принял участие в поединке с прессой.

Репортер. Насколько, по вашему мнению, производство продукции военной промышленности должно быть увеличено? Вы говорите, оно растет медленно.

Президент. Намного.

Репортер. Что для этого нужно сделать?

Президент. Слишком долго перечислять.

Репортер. Но все-таки, что можно сделать?

Президент. Ну, нам нужно постоянно пользоваться «колючками от каштанов». Вы знаете, что их применяют для того, чтобы заставить мула двигаться вперед.

Репортер. Не могли бы вы указать, кто именно является мулом?

Президент. Вам следует это сделать самому, вы ведь из штата Миссури, Фрэнк.

Репортер. Я из Миннесоты, сэр. (Взрыв смеха.) Господин президент, каковы основные причины того, что производство растет, как вы сказали, слишком медленно?

Президент. О, тысяча, тысяча причин.

Репортер. Я имел в виду основную причину.

Президент. Люди, главным образом человеческие существа.

Репортер. Вы сможете переломить это?

Президент. Нет.

Репортер. Господин президент, вы согласны... что предстоящие сто дней будут решающими в реализации нашей производственной программы?

Президент. Да, и следующие сто дней после этих (смех) и, вероятно, сто дней после следующих. Не могу заглядывать так далеко...