Чтение онлайн

Первым проступком тех лет, в котором общество обвиняло Черчилля, была его откровенная радость по поводу войны, противоречившая не только общепринятому кодексу британских норм поведения, но и искреннему убеждению многих сторонников либеральной партии. Позднее Черчилль и его биографы решительно выступили против утверждения, которое распространила леди Асквит, что первого лорда Адмиралтейства видели в Вестминстере в день объявления войны Британией «с лицом, светившимся счастьем». Можно спорить о том, действительно ли Черчилль радовался войне. Но, несомненно, война принесла ему страстно желаемый им вызов, авантюру, в которую он бросился с огромным воодушевлением. Теперь, наконец, его жажда действий нашла поле, где он мог дать волю своим эмоциям без малейшей оглядки на правила, конвенции и щепетильность. «Я заинтересован, увлечен и просто счастлив», — признавался он жене 28 июля 1914 года. Премьер Асквит находит его в то время «в очень воинственном настроении», а у секретаря кабинета Мориса Хенки создалось впечатление, что «Черчилль форменным образом изголодался по войне», В этот критический момент морской министр был одним из немногих в кабинете, которые с самого начала знали, чего они хотят, не испытывали угрызений совести и уверенно шли на то, чтобы направить английский государственный корабль в океан новой войны. Его задор, энергия, жизнеспособность и уверенность в победе были большим и исключительно ценным активом английской политики.

Для Черчилля война пришла ни неожиданно, ни в неподходящий момент; он ожидал ее начала уже в течение трех лет. Хотя отношения с Германией в 1914 году заметно улучшились и дальнейшие проявления австро-сербского кризиса были менее ощутимыми, он дал указание о проведении 17 и 18 июля пробной мобилизации, которая вместе с последовавшим за ней рейдом Спидхеда стала крупнейшей демонстрацией английского флота. По его категорическому указанию части и соединения оставались сконцентрированы и после окончания празднеств и торжеств; 2 августа, не будучи уполномоченным на то кабинетом, он распорядился завершить военную мобилизацию. Черчилль был единственным членом кабинета, который изо всех сил ратовал за немедленное вступление в войну и для этой цели привел в движение все рычаги в кругу своих знакомых и друзей. Один из них, будущий лорд Бивербрук, сообщал 2 августа 1914 года, что Черчилль в самом узком кругу высказывался против отсрочки войны, которая все равно ничего не смогла бы изменить, так как была неизбежна. Несколько другое впечатление сложилось у Альберта Баллина, который 27 июля докладывал в Берлин, какое большое впечатление на него произвела воля к миру со стороны британского кабинета; к примеру, Уинстон Черчилль при прощании подошел к нему и почти со слезами на глазах заклинал: «Мой дорогой друг, давайте не будем воевать!»

Война началась для Королевского военного флота не так блестяще, как первый лорд хотел бы себе это представлять. Немцы с их явно слабым флотом не пошли на открытое сражение; в ярости Черчилль выступил с громкими заявлениями, угрожая, что немецкие корабли будут «как крысы вытащены из своих нор». Таким образом, британская морская блокада свелась просто к технической задаче, и морской министр, жаждавший подвигов, должен был искать драматику и приключения в другой области. Когда Бельгия под напором немецкой армии вот-вот должна была сломиться, военный министр Китченер попросил об отправке британской морской пехоты в Антверпен, и Черчилль не заставил себя просить дважды. Он спешит на место событий и во главе своих трех бригад, которые были совершенно неподходяще экипированы для ведения войны на суше, в течение первой недели октября овладевает ситуацией. Здесь, проведя ряд успешных ударов по флангам устремившихся во Францию немцев, он почти физически ощутил момент, который мог изменить весь ход войны. Вопреки своим правилам, он обращается к премьеру с ходатайством освободить его от занимаемой должности и передать ему командование частями, стоявшими в устье Шельды. «Речь идет не о политической карьере, — заверяет он Асквита, — а лишь о военной славе». Ходатайство с сожалением отклонили, и все предприятие было, таким, образом, обречено на провал. Черчилль, которому в этом случае явно не хватило чувства меры и осторожности, возвращается в Лондон, и радующиеся его поражению недоброжелатели теперь могут не без основания говорить о наполеоновском комплексе отпрыска Мальборо. Впрочем, в основном критика несправедлива; задуманная им кампания говорит о богатстве идей, готовности к импровизации и способности к выработке нетрадиционной стратегии. Его главный принцип — нападение, атака, а не защита; находясь в Адмиралтействе, он придумывает все новые, отчасти инспирированные Фишером проекты, ставившие своей целью перенести войну непосредственно на территорию Германии, атаковать Боркума, заставить немецкий флот вступить в бой в устье Эльбы, чтобы затем уничтожить его.

Но простор для такой инициативы при более здравом размышлении был очень невелик. В 1914–1915 годах немецкие суда почти полностью хозяйничали во всех морях мира; блокада была бы превосходной идеей, если бы Англия могла не принимать во внимание щепетильность и права нейтральных стран, в частности, США, которые проявляли явное недовольство, поскольку британцы не только нарушали их связи в области военных поставок, но и мешали всему товарообороту со странами Центральной Европы, нанося, таким образом, существенный урон американской экономике. При всей очевидной симпатии к западным странам в отношениях между «приверженцами закона», американцами, и британским Адмиралтейством возникли напряженные отношения, которые — как позже писал Черчилль — могли поставить под вопрос всю блокаду. В этой ситуации Черчиллю оказала помощь ничем не ограниченная война с немецкими подводными лодками. 7 мая 1915 года в Ирландском море был потоплен пароход-гигант «Лузитания», принадлежавший Британии, на борту которого находилось также множество американских граждан [14] . Этот «апогей преступного ведения войны в духе гуннов» стал, по мысли Черчилля, изложенной им в «Мировом кризисе» [15] , поворотным пунктом в отношении с США. В дальнейшем уже не было трудностей в вопросе об ужесточении блокады, напротив, всеобщее возмущение обратилось теперь на Германию, и дело государств-союзников получило неожиданную поддержку. Почти 60 лет спустя подтвердилось подозрение о том, что нагруженная боеприпасами и взрывчатыми веществами «Лузитания» по инициативе британского Адмиралтейства должна была сыграть роль корабля-наживки, чтобы — как совершенно секретно писал Черчилль уже 12 февраля 1915 года — «посеять вражду между США и Германией». Можно предполагать многое, ясно только одно, что британское Адмиралтейство вело нечестную и нечистую игру, а последующее описание этого эпизода Черчиллем было очень далеким от истины.

Выраженная в «Мировом кризисе» хладнокровная констатация этой катастрофы, которая в свое время вызвала огромный вал возмущения по обе стороны Атлантики, указывает на основной принцип, с которым мы встретимся не раз: «Права эта страна или нет, но это моя страна». Это стало оправданием во всех случаях, когда для Черчилля решался вопрос «быть или не быть».

То, что для Черчилля в этой войне речь шла о «быть или не быть», он поведал уже в феврале того же года в парижском «Матэн», заявив в интервью, что борьба будет вестись до полной капитуляции Германии и что врага будут так долго душить за горло, пока у него не остановится сердце. И в этом случае Черчилль был откровеннее, нежели остальные члены правительства. Теперь уже известно из протоколов британского кабинета, что Англия никогда не принимала всерьез идею мира, основанного на переговорах или компромиссе. Высочайшей целью войны было уничтожение Германского рейха как великой европейской державы, а это цель, о которой — по понятным причинам — не звонят во все колокола. Итак, было бы неверно, учитывая приведенное выше высказывание, говорить об особо радикальной позиции Черчилля. Хорошо бы и позднее не забывать об этом столь эмоционально окрашенном «распределении ролей».

Афера с «Лузитанией» весьма пригодилась Англии в той войне, которую она вела с немецкими подводными лодками, при совершенствовании планов блокады против противника, а также в психолого-пропагандистской подготовке американского вступления в войну. Но в это время Черчилль уже был вовлечен в предприятие, провал которого стали неизменно связывать с его именем: это был комбинированный фланговый удар, нанесенный по жизненно важным территориям стран Центральной Европы. Фишер же, который проявлял интерес к Померании, постарался на время разделить с морским Минфином его воодушевление.

О роли Черчилля в операции в Дарданеллах писалось много, и не в последнюю очередь им самим, и до сегодняшнего дня оспаривается вопрос о его персональной ответственности за концепцию, проведение и, наконец, провал операции. Проблематичным можно считать и то, исходила ли идея Черчилля о «молниеносной победе», достигнутой обходным путем, из реалистических предпосылок. Нереально было бы предполагать, что фронт стран Центральной Европы мог быть развернут без всяких усилий в случае успешной десантной операции на Балканах. Для успешного воплощения идеи потребовалось бы полное реструктурирование союзных фронтов. Однако именно этого Черчилль не хотел; он считал возможным ограниченное применение вооруженных сил, он отказывался даже в критической ситуации от необходимой поддержки сухопутными силами. Если сама идея уже спорна, то тем более непродуманным и опрометчивым становилось ее проведение. Самым тяжким для него был упрек в неумении оценить реальные трудности, которые перетягивали чашу весов, и нежелании выслушивать неприятные ему советы. Наперекор всем предостережениям он, как будто нарочно, упорно ставил на карту свое реноме и держался за эту идею, настаивал на ней даже тогда, когда операция была уже проиграна. Однако несправедливыми были и все громче звучавшие со всех сторон критические выступления, в которых на него взваливалась вся ответственность за происшедшее. С точки зрения военной стратегии, явно не хватало скоординированности между сухопутными войсками и флотом, между британцами и французами, а в кабинете, как и в Генеральном штабе, царили нерешительность и замешательство. Асквит, Китченер и Грей производили в данном случае не лучшее впечатление. Личной большой неудачей для Черчилля стал его конфликт с не менее автократичным лордом Фишером, который дезавуировал его своим прошением об отставке через три недели после высадки на Галлипольском полуострове 15 мая 1915 года. Жребий был брошен, когда Бонар Лоу, лидер консервативной партии и заклятый враг Черчилля, отказался поддерживать правительство в его тогдашнем составе. Без больших душевных мук злосчастный морской министр был принесен в жертву на алтарь пришедшей к тому времени к власти либерально-консервативной правительственной коалиции; в мае 1915 года он должен был передать Адмиралтейство А. Дж. Бальфуру. Сам же он довольствовался постом канцлера графства Ланкаши — синекурой, обрекавшей его на полное бездействие, заставившей его, человека, не знавшего в пути усталости, искать утешения в успокаивающих нервы воскресных занятиях живописью.

Этим карьере Черчилля был нанесен первый тяжелый удар в спину, от которого он не смог вполне оправиться в течение двух десятилетий. Его провал многим принес нескрываемое удовлетворение. Вопрос «Что же случилось в Дарданеллах?» долго еще не умолкал на предвыборных собраниях. Со своим красноречием и откровенными определениями он представлял собой удобную мишень, которая давала прикрытие людям, не менее его запутавшимся в противоречиях, но мгновенно отказавшимся от него в момент его поражения. Черчилль всегда был борцом-одиночкой, однако насколько он был изолирован, ему пришлось узнать только сейчас. Он отнюдь не поправил дело, когда заявил о своей вере в правильность операции и в необходимость ее продолжения, когда была очевидна необходимость отступления. К концу 1915 года Галлипольский плацдарм был освобожден от союзников, вклад Черчилля в их стратегию выразился в потере четверти миллиона человек.

К этому времени потерпевший сделал выводы из своего катастрофического поражения. 15 ноября 1915 года он заявил о своей отставке и в чине майора отправился на Западный фронт, где принял командование гвардейскими гренадерами. Примечательно — и это говорит в пользу его личных качеств, — что ему удалось преодолеть недоверие солдат-фронтовиков к незваному «политику». Своеобразная выправка, воодушевление, которое его никогда не оставляло, неизменно доброе расположение духа остались в памяти фронтовиков, которые были с ним рядом и в окопах, и на поле сражения. Он писал одному из своих друзей, что «ведет веселую жизнь с милыми людьми, абсолютно счастлив и свободен от забот и не может вспомнить, переживал ли еще когда-нибудь такие приятные три недели». Это настроение становится понятнее, если рассматривать его на фоне полного краха Дарданелльской операции. При маниакально-депрессивной предрасположенности Черчилля полугодовое интермеццо на Западном фронте было, пожалуй, единственным тоником, способным помочь выбраться из пропасти. Действительно, на Фландрском фронте при Плугстрете он возбужден, но в отличном настроении, увлеченно руководит своими подчиненными, которыми теперь являются шотландские стрелки; как командир он умел разбавить монотонность окопной войны самовольными ночными огневыми налетами. Глубокое, вызывающее слезы волнение охватывает его всегда, когда он говорит о дарданелльской истории. Для него это была не просто «производственная травма». Молниеносной победой на юго-востоке он хотел вписать себя на все времена в книгу истории, но это поражение заставило его самого усомниться в том, будет ли еще когда-нибудь достигнута высшая цель его жизни.

«Жевать колючую проволоку» долгое время было не по душе Черчиллю. Уже в марте 1916 года он одним махом оказывается в Лондоне, чтобы разузнать обстановку; но когда он произносит в парламенте речь, в которой ратует за возвращение лорда Фишера, многочисленные критики получают лишь новое доказательство его неспособности правильно оценить обстановку. В мае 1916 года он окончательно возвращается в Англию и теперь связывает все свои надежды со старым боевым товарищем Дэвидом Ллойд Джорджем, который между тем стал во главе военного министерства. Однако сопротивление консерваторов все еще очень сильно; весь следующий год он находится вне службы, созерцая, как другие суетятся вокруг войны, которая вступила в четвертый, мучительный год и которую, по его убеждению, можно выиграть только действительно гениальным вдохновением. Поворот в пользу Черчилля обозначился лишь тогда, когда в декабре 1916 года Ллойд Джордж заменяет Асквита на посту премьера и решительно начинает интенсификацию военных усилий Британии во всех областях. Но и он, который обязан Черчиллю за содействие в несколько сомнительной «афере Маркони», должен был все же еще считаться с отрицательной позицией консерваторов. В начале 1917 года он постепенно готовит реабилитацию своему подопечному, в связи с чем дает указание обнародовать служебный доклад комиссии по Дарданеллам. В нем лежащая лишь на Черчилле вина распределяется на многих. Вскоре после этого бывшего морского министра с его обзором военного положения в парламенте слушает внимательная и неравнодушная публика. 16 июля 1917 года события развиваются дальше: Ллойд Джордж назначает своего бывшего оруженосца министром вооружения, хотя — с оглядкой на консерваторов — без места и голоса в военном кабинете.

На своем новом посту Черчилль, как обычно, разворачивается в полную силу: он предпринимает организационные мероприятия, которые должны послужить идее собранности и скоординированности министерского управленческого аппарата. И все же его собственная сила состоит не в организации, а в личном участии, принятии решений и энергичном ведении дела. Когда в июле 1918 года начались волнения среди рабочих военных заводов, он проявляет твердость и грозит в Ковентри призывом и отправкой на фронт. Кризис был быстро преодолен, так как одновременно с провалом большого весеннего наступления немцев военное счастье, наконец, обернулось к Англии лицом. В немалой степени такому развитию способствовало массовое применение танков, производство которых Черчилль взял под свой особый контроль. Открытый всему новому и рискованному, он наблюдал за развитием бронированных боевых машин с большим интересом еще в свою бытность морским министром. Теперь ему пришлись кстати практические наблюдения, которые он сделал во Фландрии и которые постоянно освежал во время своих посещений фронта в качестве министра вооружения. Интересно то, что эти ранние и позитивные впечатления от танков Черчилль позже не использовал (во всяком случае, до тех пор, пока Фуллер, Лиддел Харт, де Голль и Гудериан не начали развивать свою «танковую философию»), не понимая до конца значения этого оружия для ведения современных войн. Из этой области деятельности он сделал определенные выводы, но она дала ему значительные преимущества и в другой ситуации. Вступление в войну Соединенных Штатов обусловило тесное сотрудничество с американскими военными; одной из причин было то, что значительная часть отсылавшихся в Европу войск США должна была снабжаться британским министерством вооружения. Используя эту возможность, Черчилль установил тесные личные отношения со своим американским «визави», советником президента и специалистом по вооружению Бернардом Барухом. Для Черчилля эта веревочка в США уже никогда больше не обрывалась, оба они в двадцатых и тридцатых годах постоянно обменивались мнениями и двадцать лет спустя — теперь, правда, уже в другой роли — опять возобновили прежнее партнерство.