Чтение онлайн

Стиль личной жизни «скромного певца за сценой» соответствовал его политическим амбициям. С тех пор как он превратил написание книг и статей в чрезвычайно прибыльное предприятие, он получил финансовую независимость, и с 1922 года смог придать своему имению Чартуэлл в Кенте, купленному им в том же году за 2 000 фунтов стерлингов, поистине королевский блеск. В период апогея мирового экономического кризиса он содержал там, а также в своей лондонской городской квартире и в своей летней резиденции на французской Ривьере не менее дюжины человек прислуги, не считая еще трех (а позже шести) секретарш и целого штаба молодых ученых, ответственных за его исторические занятия, а именно — за написание биографии Мальборо, а также за сбор материалов для его труда. Поскольку его книги, особенно «Мировой кризис», уже приносили ему изрядные суммы («Мировой кризис» выходил отдельной серией), он оценивал себя как пользующегося успехом автора статей очень высоко: он получал не меньше чем 2 марки за слово и имел годовой доход в размере 35 000 фунтов (около 700 000 марок). Наряду с Бернардом Шоу он считался самым высокооплачиваемым автором своего времени. Его журналистские интересы были очень широки, но более всего увлекала собственная личность, представлявшая для него исключительный интерес, для изображения которой Чартуэлл представлял собой самый подходящий фон. В Англии не было никого, кто бы не слышал о достижениях мистера Черчилля в области садовой архитектуры или о том, что досточтимый экс-министр Его Величества слывет страстным каменщиком и благодаря этому увлечению стал членом британского профсоюза строительных рабочих.

Для немногих привилегированных посетителей Чартуэлл означал место непродолжительной беседы, конечно, такой беседы, которую разговорчивый хозяин зачастую вел сам. Слушать другого даже в парламенте было ему не по вкусу. «Узкий круг», который регулярно собирался в поместье Черчилля, тоже более напоминал личную свиту суверенного правителя, чем круг друзей. Ему нелегко давалась и новая дружба; он предпочитал мужчин, чьи услуги могли быть ему каким-либо образом полезны, ожидал безусловной подчиненности, но и со своей стороны оказывал этому человеку защиту и содействие. Характер его «ближайших» друзей соответствовал его требованиям к жизненным установкам; исключение составляли только два человека: умерший в 1930 году никогда не пьяневший лорд Биркенхед и своевольный, умевший оградить себя от притязаний Черчилля лорд Бивербрук. Остальные окружавшие Черчилля в 30-е годы люди за глаза назывались «шакалами Уинстона», обладали скрытыми и даже сомнительными характерами; двое из них были приближены благодаря неравнодушию Черчилля к рангам и именам: Бренден Бракен и Фридрих А. Линдеман. Третьим был Роберт Бутби, с именем которого в 1940 году была связана какая-то некрасивая история, в результате чего он был отвергнут Черчиллем. Линдеман и Бракен до конца выполняли роли верных и скромных придворных, настолько скромных, что их значение в жизни Черчилля и до сих пор трудно оценить. Бракен успешно занимался издательским делом, был человеком из Сити, управлял финансами Черчилля, поддерживая связи с соответствующими кругами. Перед смертью в 1958 году он приказал уничтожить все свои личные бумаги, поэтому никто не взялся за написание его биографии. Линдеман, с точки зрения его современников, — также сомнительный человек, пресыщенный сноб, для которого высшим счастьем на свете было очаровывать окружающих в среде высшей британской аристократии и изображать крупного ученого. Однажды в 1922 году Черчиллю представилась возможность познакомиться с профессором из Оксфорда, занимавшимся экспериментальной философией (точнее — физикой). Это знакомство перешло в дружбу и стало одним из самых значительных в его жизни. «Блестящий политик» и «блестящий ученый» тотчас же ощутили симпатию друг к другу, они стали неразлучны и образовали партнерство, в котором Линдеман постепенно вошел в роль «серого кардинала». Черчилль относился с высочайшим уважением к суждениям образованного «профа», который обладал даром даже самые сложные вещи представлять просто и понятно. Способность просто говорить о сложных вещах Черчилль ценил больше всего, так как она помогала ему действовать быстро и решительно.

И для крупных проблем того времени «научный консультант» всегда держал наготове две очевидные формулы: одна гласила, что судьбу будущей войны решит введение в действие бомбардировщиков; другая — самая большая опасность для европейского мира всегда исходила из Германии, и так будет и впредь. Для обеих Линдеман имел сугубо личные основания: будучи в свое время директором летно-испытательного центра Королевских воздушных сил, он поддерживал связи как с авиационной промышленностью, так и с производством взрывчатых веществ, а по отношению к стране своего рождения он питал воистину патологическое чувство ненависти; для Черчилля, который мыслил подобным же образом, он оставался авторитетом в вопросах вооружения и — до определенной степени — в области германской политики. Советник, владеющий языком этой страны, осведомленный в ее делах, давал ему сведения о вооружении, цифровые данные и очевидные формулировки, которые Черчилль использовал, уже отойдя от дел в министерстве, с целью спасти нацию «в последний час», предотвратить национальную катастрофу и одновременно подготовить почву для собственного возвращения. Бесспорным является одно: выше всех принципов государственной бережливости, выше воспринимаемой им без всякого сомнения веры в величие и историческую миссию Англии Черчилль считал свое желание быть хозяином собственной судьбы. Теперь, когда он был свободен от ответственности за те дела, которые втянули его в пропасть политической жизни, он мог восстать и осуществить новый взлет в «высокую политику», в царство вечных законов, в котором вершатся судьбы народов.

В соответствии с таким взглядом те, которые шли на компромиссы, и «торговцы скобяным товаром» того времени не вписывались в представление о его собственной героической личности. Изучение истории, вера в свою звезду, просто потребность в политической жизни — все это указывало путь к единственной платформе, которая у него еще оставалась, которую ему могла бы дать благодарная и внимательная публика: это была внешняя политика. Она всегда была для Черчилля политикой силы и политикой вооружения. Пусть другие занимаются насущными проблемами социальной нищеты и экономической депрессии, он теперь вступал на пост хранителя судьбы нации.

Когда в 1930 году Черчилль избрал внешнюю политику новым полем деятельности, он принес и в эту сферу свою обычную увлеченность; отдаваясь ей полностью, он вряд ли мог проявить здесь какие-то другие качества, кроме прежних амбиций, опыта в области военной политики вообще и политики вооружения в частности, кроме своего большого интереса к изучению вопросов военной истории. Здесь был спрос на его знание заграницы и международных связей; он был связан по службе со знающими и владеющими языком советниками, которые часто направляли его, не упуская при этом и свои собственные интересы. К этому кругу, к мнению которых Черчилль всегда прислушивался, кроме Линдемана, принадлежал сэр Роберт Ванзиттарт, государственный секретарь министерства иностранных дел, и его коллега, Ральф Вигрэм, возглавлявший там же отдел Центральной Европы. Их всех объединяло то, что они слыли «реалистами», для которых международная политика не означала ничего другого, кроме традиционной политики власти и равновесия; именно поэтому они относились с большим скептицизмом к «идеалистическому подходу» сторонников разоружения. Черчилля же не надо было уговаривать разделить это мнение. В основе его убеждений всегда были социал-дарвинистские взгляды Савролы «о вечной борьбе за существование», об «отборе лучших» и о войне как «нормальном состоянии» в жизни народов. Для него, как и для других, «так называемый мир 1919 года» был лишь «мгновенным состоянием бессилия», «передышкой для следующего раунда». Никогда, писал он уже в 1919 году и повторял это в 1925, 1930 и 1932 годах, такой воинственный народ, как немцы, не удовлетворится подобным исходом вооруженной борьбы, ничто не удержит этот народ «от жгучей потребности в отмщении и возмездии», кроме сознания своего полного военного бессилия и подавляющей силы коалиции победителей. Тот, кто расшатывает такое соотношение сил, ослабляя, например, Францию, внося таким образом вклад во «всеобщее разоружение», тот уже сейчас готовит катастрофу следующей войны. «Разоружение стран-победительниц» — стереотипная формула Черчилля во время Женевской конференции по разоружению 1931/32 года — звучала как призыв к немцам опять взяться за меч, чтобы на иоле битвы «изменить то ужасное несчастье, которое стряслось с их страной в 1918 году».

Германский «реваншизм» был для Черчилля после того ошеломляющего, считавшегося почти невозможным крушения, произошедшего в ноябре 1918 года, величиной постоянной, которая представлялась ему тем более неизменной, что в принципе он признавал ее справедливость. В подобной ситуации — как он сам позднее откровенно признавался — он чувствовал и действовал бы точно так же. Сильные и жизнестойкие народы не сдаются после первого поражения: молодое поколение снова начнет борьбу, чтобы вернуть своей стране то положение, которое у нее было раньше.

Он ясно понимал «ненужные унижения» Версальского договора, он охотно проявил бы чувство великодушия, чтобы примирить побежденных с их судьбой, даровал бы им экономическое состояние и побыстрее вернул бы их в сообщество европейских народов, основываясь только на принципах Версальского соглашения, на исключении Германии как военной державы и основывающемся на этом создании нового равновесия, если бы он последовательно и бескомпромиссно придерживался единственно возможного пути обеспечения европейского мира. Так как в распоряжении немцев оставались экономическая, территориальная базы и человеческие ресурсы, они могли бы восстановить свое положение великой державы; поэтому следовало бы создать стабилизирующий компромисс путем установления военных поставок, в результате чего страны-победительницы получили бы «убедительное превосходство», с военной точки зрения. Еще охотнее, как он давал понять в приватных разговорах в 1928 и 1930 гг., он был готов смириться с риском германского перевооружения и связанной с этим новой гонкой вооружений, чем удовлетворить женевское требование о разоружении Франции. О принципиальном противостоянии в этом вопросе правительству Макдональда или консервативной партии можно было, по-видимому, и не говорить. В обоих случаях консультантом было одно и то же лицо — Ванзиттарт, и оба они не помышляли о том, чтобы поставить Францию в затруднительное положение. Их позиция по отношению к Германии получила резкую оценку со стороны уполномоченного по вопросам разоружения Лиги Наций Сальвадора де Мадарьяга; было высказано пожелание, чтобы послевоенные амбиции Германии «были бы ограничены средствами закона». Невзирая на все эти дипломатически любезные заявления, в Лондоне все стрелки были переведены на собственное перевооружение — прежде всего путем отмены в марте 1932 года «десятилетнего правления».

До сей поры для историков остается загадкой, что было причиной того, что начиная с 1930 года, то есть на подготовительной фазе Женевских переговоров по разоружению, Европу захлестнула волна военной истерии, которую ни в коей мере нельзя связать непосредственно с подъемом национализма в Германии. Так что Черчилль был не одинок, когда в 1931 и 1932 гг. перед лицом апокалипсического видения массовых уничтожающих налетов бомбардировочной авиации требовал прекратить опасную болтовню о разоружении, а вместо этого заняться собственным вооружением. Он говорил более откровенно, когда назвал «гигантские вооружения» Советского Союза (1931) и «германский реваншизм» (1932) очагами опасности, а пацифистов из Лиги Наций — ослепленными болванами. Он упрекал правительство Макдональда в упущениях в области вооружения военно-воздушных сил, хотя за них в первую очередь нес ответственность и сам бывший министр финансов с его политикой экономии средств.

Вопреки легенде, которая здесь уже вносит только хронологическую путаницу, захват Гитлером власти почти не оказал влияния на внешне- и внутриполитическую аргументацию Черчилля, хотя теперь его высказывания в адрес откровенно «недружественного» правительства стали еще более резкими. Вспоминая 1932 год, когда его предостережения звучали с наибольшим драматическим накалом, он признавался: «Тогда у меня не было никакого национального предубеждения против Гитлера. Я был почти не знаком с его политическими идеями, с его карьерой и не знал совсем ничего, что это был за человек». Совершая свое тогдашнее путешествие по Германии, он, по слухам, даже охотно познакомился с «барабанщиком» и грозой коммунистов, а его сын Рандолф пошел еще дальше: он поздравил Гитлера по телеграфу в июле 1932 года по поводу его успеха на выборах в рейхстаг. Верно и то, что победа Гитлера в январе 1933 года заставила действовать тех сторонников вооружения, ведущим рупором которых был Уинстон Черчилль и которые теперь получили возможность настаивать на окончании конференции по разоружению и на возобновлении собственного масштабного вооружения. Уже по этой причине для Черчилля — как и для Ванзиттарта — постоянное разоружение Германии было абсолютно нереалистической целью, так как по их убеждению, «она в действительности никогда и не разоружалась». Амбиции немцев были известны; не Гитлер смоделировал их, а они смоделировали Гитлера. Ему, фигуре, созданной германским реваншизмом, «пленнику массовых страстей этого самого прилежного, самого дисциплинированного, самого воинственного и мстительного народа на земле» было лишь поручено завершить то, что Штреземан и Брюнинг подготовили дипломатией и тайным вооружением. В 1932 году — так Черчилль думал еще многие годы спустя — нужно было крикнуть «Стоп!».

Черчилль предвидел ход этого развития как нечто неизбежное не потому, что он «знал немцев» или «видел Гитлера насквозь», а потому, что он был приверженцем социал-дарвинистского исторического фатализма, который практически не оставляет никакой альтернативы. «Мир, — говорил он посетившему его Генриху Брюнингу в сентябре 1934 года, — занят только борьбой за господство». И добавил: «Германия опять должна быть побеждена, и на этот раз окончательно. Иначе Англия и Франция не будут знать покоя». Когда он спустя два года беседовал об этом с военным министром Дафом Купером, оба были едины в том, что в принципе и Штреземан не хотел никого другого, кроме Гитлера, и что против «германской опасности» существовало только одно средство: упущенная в Версале возможность разделения рейха. Более поздняя позиция Черчилля по немецкому вопросу, его отношение к немецкому сопротивлению, как и его представления о европейском устройстве после второй мировой войны, останутся неясными, если не учитывать его всегда неизменного отношения к немецкой проблеме. Гитлер был для него опасен не потому, что он был Гитлером, а как историко-логическое выражение немецкой воли к самоутверждению, «данной самой природой» «самой сильной державе континента». Как индивидуум Гитлер представлял для него неизвестную трудно воспринимаемую величину, не имевшую отношения к тому, что называлось «пруссачеством», скорее даже неуместную; даже в самый разгар войны он не воспринял Гитлера всерьез, хотя и называл его «дьяволом во плоти», он оценивал его не иначе, как «маленького ефрейтора», оседлавшего тигра германского национализма. Неизбежными как природное явление представлялись ему побуждение и натиск этого народа, вулканическая энергия которого не раз потрясала мир в его основах.

Черчилль считал, что «с силами природы невозможно справиться с помощью искусства политики или дипломатии», которые он и без того не особенно ценил. Поэтому он в течение десяти лет своей внешнеполитической деятельности не сделал ни одного усилия, чтобы договориться с немцами по-мирному, как равный с равными. Подобного рода умозрительные рассуждения были, по его глубокому убеждению, такими же ненужными и вредными, как и тщетные усилия, направленные на разоружение; они вселяли в общественность только нереальные надежды и ослабляли его готовность вооружаться. Чтобы собрать воедино нацию, распавшуюся в междоусобной борьбе, и, опираясь на ее единство, направить все усилия на вооружение, не следует скрывать от нее всей серьезности ее положения. Прежде всего она должна с полным отсутствием иллюзий и со всей трезвостью понять, что Германия в настоящее время представляет собой актуальную опасность для всей Европы, и Англия ни в коей мере не сможет избежать этой опасности. Для того чтобы избежать новой войны, по его убеждению, имелся лишь один путь: как можно быстрее форсировать британское вооружение авиации, которое смогло бы уберечь территорию страны от прямого нападения и военно-политического шантажа; в то же время Англия должна осознать свою задачу стать краеугольным камнем и ведущей державой Великого альянса, который смог бы замкнуть вокруг Германии, как единственно возможного потенциального агрессора, железное кольцо. Эти идеи Черчилль пропагандировал, почти ничего не изменяя в них, в своих многочисленных выступлениях как в парламенте, так и вне его. Он повторял это в интервью и газетных статьях, издававшихся во всех частях мира. Таким он видел свой вклад в «духовную блокаду Германии». К этой работе он хотел привлечь и других, к примеру французского писателя Андре Моруа, которому он советовал в конце 1935 года оставить писательскую деятельность, а вместо нее писать ежедневно но одной статье на одну и ту же тему — например, об опасности, исходящей от военно-воздушных сил Германии; он считал, что для любого француза в это время не могло быть ничего актуальнее. Сам он старательно следовал этому правилу, вызывая у читателей своими бесконечными повторениями негативную реакцию, в результате чего воздействие на читательскую аудиторию ослабевало.