Чтение онлайн

Семилетняя борьба за свое выздоровление, которую Рузвельт прекратил только после выдвижения его кандидатом на пост губернатора штата Нью-Йорк летом 1928 года, в своей основе не изменила Рузвельта как человека и политика, его прежние черты характера стали проявляться с большей силой. Испытание усилило его самоконтроль и силу воли. Уже в начале 1922 года среди его самых близких сотрудников наряду с Хау и Элеонор, особенно его секретарша Маргарет А. Ле Хэнд («Мисси») настаивала на том, чтобы он не прекращал свою политическую деятельность и не возвращался как пенсионер в Гайд-парк. Потеря подвижности вынудила его сконцентрироваться в своей работе за письменным столом; он любил пользоваться обоими средствами влияния на собеседников, которые остались доступными для него: искусство увлекательной беседы с людьми, которые к нему приходили, и переписка с друзьями по партии по всей стране. Кроме того, борьба за выздоровление вынуждала его к спокойному размышлению на долгосрочные перспективы, его острый ум в нужный момент становился все яснее.

Почти все биографы Рузвельта едины в одном: его болезнь в политическом отношении дала преимущества, как бы цинично это ни звучало. У него было неоспоримое оправдание не появляться там, где он считал это несвоевременным; его отважная борьба принесла ему волну сочувствия и симпатии, и образ дерзкого человека из Гарварда начал блекнуть. Прежде всего болезнь стала краеугольным камнем в его двойной стратегии, чтобы пережить политически двадцатые годы — годы господства республиканцев. С одной стороны, он вел обширную переписку с демократами во всех частях США с твердым намерением активизировать и реформировать опустошенную и разъединенную фракционной борьбой партию, видимо, хотел взять на себя обязательство сделать ставку на самый сильный политический потенциал в штате Нью-Йорк, на Алфреда Е. Смита, который в 1918–1928 годах с двухлетним перерывом с 1920 по 1922 год был губернатором штата, в 1922 году снова выдвинут кандидатом в губернаторы Нью-Йорка, а с 1924 по 1928 год даже кандидатом в президенты, и его поддерживал Рузвельт. На обоих национальных предвыборных съездах он производил великолепное впечатление и остался надеждой демократической партии. С другой стороны, он смог со ссылкой на свое не совсем восстановленное здоровье отклонить все мысли о собственной кандидатуре, хорошо понимая, что демократическая партия, особенно на национальной платформе, не имела шансов по сравнению с республиканцами, пока продолжался экономический бум 20-х годов. Демократы, а с ними и он сам, как прогнозировал Рузвельт еще раньше, будут иметь снова шанс не ранее 1932 года. Если рассматривать в ретроспективе, то личная трагедия стала политическим счастливым случаем, который помог Рузвельту в республиканском десятилетии не потерпеть поражения.

Его политическая позиция в спектре американской внешней политики осталась неизменной, он находился немного левее центра. Не выходя из оппозиции и не развивая закрытую программу, которая заслуживала такого названия, он определил свою собственную позицию как «прогрессивный демократ» против консерватизма и грубого материализма республиканцев (хотя он лично с небольшим успехом участвовал в спекулятивной лихорадке двадцатых годов) и против радикальных течений слева. Он считал, что общественное благосостояние подвергнется опасности, если правительство станет жертвой «денежных дельцов», и направил свои усилия против «философии» республиканцев, которые считали, что было бы лучше всего ослабленное правительство, экономику и общество предоставить самим себе. Эта средняя позиция Рузвельта исходила из собственного убеждения и из расчета сделать ее по возможности доступной для большинства. Во внешней политике он остался интернационалистом и приверженцем Вильсона. Он публично и приватно предупреждал о последствиях отхода США от политических объединений в мире и от Лиги Наций. И даже сделал проект плана (тогда не опубликованного), который содержал некоторые сомнения в отношении изоляционистов и должен был дать возможность вступления и сотрудничества США в Лиге Наций.

Двойная стратегия Рузвельта, в которой объединились надежды на окончательное выздоровление и возвращение к политике не раньше 1932 года, закончилась неожиданно в 1928 году, когда демократическая партия почти против его воли 2 октября 1928 года выдвинула Рузвельта своим кандидатом на пост губернатора штата Нью-Йорк. После успешно поддержанного выдвижения Рузвельтом губернатора Смита на президентский пост в 1928 году демократическая партийная организация стала считать Рузвельта единственным политиком, который способен воспрепятствовать победе республиканцев в Нью-Йорке. Незадолго до выдвижения на Рузвельта, который находился в Варм-Спрингс, было оказано со всех сторон такое давление, что Смит, наконец, в драматическом телефонном разговоре дал как бы полу отказ на случай, если его кандидатура не будет отклонена. Нерешительность Рузвельта исходила из глубокой дилеммы: с одной стороны, сорокашестилетний Рузвельт понимал, что его возвращение в политику уничтожит все еще не утраченную надежду на выздоровление, он думал и о своих значительных инвестициях в Варм-Спрингс, где он служил образцом и движущей силой, и, наконец, с шансами для демократов, по общим оценкам, в 1928 году дело обстояло плохо. С другой стороны, была опасность, что в связи с новой нерешительностью настроение в партии обернется вдруг против него и положит конец всем его политическим планам.

Конечно, когда партия приняла решение, у Рузвельта уже не было пути назад. Теперь он мобилизовал всю свою энергию, чтобы победить. Алфред Смит с самого начала предвыборной борьбы решительно и находчиво отразил грубые упреки республиканцев, что калека Рузвельт должен принести себя в жертву президентским амбициям Смита. Губернатор, объяснил Смит, будет избираться не ради своей способности демонстрировать двойное сальто или прыжок со стойки на руках, его труд — это умственный труд. Вдобавок ко всему Рузвельт превратил выборную кампанию в демонстрацию своей несокрушимой жизненной силы. Его план поездок составлял 1 300 миль и охватывал в два раза больше городов, чем у его республиканского противника Альберта Оттингера, генпрокурора. Рузвельт произнес свыше пятидесяти довольно больших речей и провел бессчетное количество небольших выступлений. С ироническими замечаниями о самом себе, так называемом калеке, он производил впечатление, словно болезнь для него вообще не является проблемой, с улыбкой, полной оптимизма и жизнелюбия, он сидел в своей открытой машине и приглашал каждого убедиться, что он в хорошем физическом состоянии.

Его избирательная стратегия основывалась на разделении труда с Таммани-Холлом. В то время как нью-йоркские партийные боссы организовывали и поддерживали борьбу в городе Нью-Йорке, Рузвельт должен был применять свою притягательную силу на сельских и традиционно республикански настроенных избирателях и, кстати, не только в своих интересах, но и в интересах Алфреда Смита, который одновременно и тоже в штате Нью-Йорк вел предвыборную борьбу за президентский пост в 1928 году против республиканца Герберта Гувера. Теперь за Рузвельта, бывшего бунтаря против Таммани, рассчитывался Смит своей последовательной выдержкой. Рузвельт соотносил свои политические цели с традициями действующего губернатора. Он обещал продолжить борьбу как прогрессивный демократ против часто строптивого большинства республиканских законодателей в Олбани, за совершенствование социального законодательства, за лучшее здравоохранение, образовательную систему и юриспруденцию, за достойную человека заботу о больных и стариках и за общественный контроль частных предприятий энергообеспечения, особенно гидроэлектростанций. Относительно двух спорных тем предвыборной кампании 1928 года — религия и алкоголь — между горожанином, католиком и «мокрым» Смитом, который из своей антипатии к восемнадцатой поправке к конституции 1920 года о «сухом законе» не делал тайны, и выросшим на селе нерешительным и «сухим» Гербертом Гувером — Рузвельт высказывался только частично. В то время как он в конфликте по алкогольному запрету из тактических соображений однозначно не высказывался, он расценивал заскорузлый предрассудок многих американцев, что верующий якобы послушный Риму католик или еврей не имеют права на президентской пост в Америке, как ханжескую слепую религиозность.

Наряду с этим Рузвельт поднял проблему, которая была ему близка со времен его вступления в политику в 1910 году и особенно волновала сельских избирателей Нью-Йорка: это длительный кризис американского сельского хозяйства в период неслыханного промышленного бума 20-х годов, с которым правительства Гардинга (1920–1924) и Кулиджа (1924–1928), находившиеся под влиянием крупной промышленности и крупного финансового капитала, ничего не могли и не хотели делать. В то время как США в связи с первой мировой войной стали ведущей экономической и торговой державой мира — доля страны в мировом производстве промышленной продукции выросла с 35,8 % в 1913 году до 46 % в среднем с 1925 по 1929 год, страна стала одновременно крупнейшим экспортером и потребителем сырья и самым большим кредитором, имела самый большой национальный доход на душу населения, а также достигла наивысшего прироста производства и капитала, — сельское хозяйство США после первой мировой войны в связи с внутренними и мировыми экономическими причинами страдало из-за хронической проблемы перепроизводства. Следствием этого стали отток людей из села и резкое снижение относительной покупательной способности сельского населения. Хотя Рузвельт не мог предложить своим слушателям решения этой проблемы, он все же ставил конкретные цели. Покупательная способность сельской Америки должна подняться до уровня городской Америки.

Социально-политические реформаторские мероприятия, помощь фермерам и рабочим, общественный контроль энергетического хозяйства, защита природных богатств страны и его постоянно повторяемое убеждение, что правительство в интересах благосостояния должно конструктивно вмешиваться в эти сферы, — все эти высказывания подтверждали определенную преемственность его мышления с тех пор, как он стал сенатором, и одновременно принципиальную противоположность по отношению к республиканскому кандидату в президенты Герберту Гуверу о соразмерной функции правительства, так как Гувер ничто не считал более «антиамериканским», как длительное вмешательство правительства в общественную и экономическую систему США. Рузвельт очень хорошо понимал эту противоположность взглядов, и не случайно в конце предвыборной кампании он рассчитался с «правительственной философией» Гувера, которую он критиковал за элитарный индивидуализм, антидемократическое отношение к массам и недооценку интеллектуального уровня среднего американца. Острое и непримиримое противоречие более поздних лет стало очевидным уже в 1928 году перед началом мирового экономического кризиса. Однако в общественном настрое, переполненном прогрессивным оптимизмом, вспыхивали нападки на Гувера и слабые места американской экономики, но это не приносило никаких результатов. Нынешнее беспримерное благосостояние, заявлял Гувер, является результатом твердой позиции республиканской партии, придерживающейся принципов рыночной экономики, свободной от государственного вмешательства. «Сегодня, — заявил Гувер, — мы в Америке подошли ближе к окончательной победе над бедностью, чем это было когда-либо в других странах».

Победа республиканцев на выборах была убедительной, Гувер смог собрать более 21 миллиона голосов, а Смит только 15 миллионов. Он даже не победил в своем городе Нью-Йорке. В обеих палатах конгресса республиканцы добились большинства, они были представлены 30 губернаторами, демократы только 18. И тем неожиданнее и впечатлительнее была победа Рузвельта с незначительным отрывом: при более чем четырех миллионов голосов преимущество перед Оттингером составило 25 тысяч голосов. В решающий момент счастье снова было на стороне Рузвельта, ибо после фиаско на предварительных выборах на должность федерального сенатора в 1914 году и после поражения в 1920 году третье поражение подряд на выборах означало бы его политический конец. Но вот он стал губернатором штата Нью-Йорк, в США это часто апробированный трамплин к президентству.

Из этой перспективы, которую ближайшие сотрудники Рузвельта и он сам никогда не упускали из виду, новый губернатор должен был пытаться осуществить как можно больше реформ, чтобы зримыми результатами расширить свою избирательную базу для новых выборов через два года, так как только убедительная победа в 1930 году может сохранить его шансы на президентских выборах 1932 года. Но на пути к этой победе нагромождались значительные препятствия: Рузвельт противостоял враждебному республиканскому большинству законодателей в обеих палатах парламента в Олбани, многие структурные проблемы штата Нью-Йорк, которые Рузвельт хотел охватить, могли быть решены только на национальном или даже интернациональном уровне и ко всему этому изобилию новые коррупционные скандалы демократов в городе Нью-Йорке ставили его в трудную и опасную политическую ситуацию. В случае, если он не будет действовать энергично в рамках своих конституционных возможностей, ему грозила опасность потерять свое значение как целостного реформатора и стать предметом насмешек республиканцев в качестве хилой марионетки боссов. С принятием радикальных мер грозила опасность потери политической поддержки со стороны Таммани-Холла, а что это значит, Рузвельт очень хорошо знал из своего собственного опыта.

В длительном конфликте с законодательной властью Рузвельт выбрал стратегию нападения и постоянной инициативы. Поддерживаемый расширяющимся кругом советников и экспертов, Рузвельт с его неутомимой способностью учиться и огромным знанием деталей стал оказывать на парламент давление своими инициативами и законопроектами. Одновременно он развернул оживленную общественную деятельность, верный девизу, что самые лучшие намерения политика бессмысленны, если о них не знает народ. Для этого понадобились обзорные поездки, активная работа с прессой, усиленная партийная деятельность, но прежде всего его частые выступления по радио, в которых Рузвельт прямо, понятно и доступно излагал свои цели. Новый медиум — радио — был в дальнейшем одним из важнейших влиятельных и господствующих средств Рузвельта, так как он как никакой другой американский политик этого столетия умел передавать простым гражданам чувство, что здесь говорит человек, который знает и разделяет их заботы и надежды, и одновременно старался серьезно объяснять им более крупные политические взаимосвязи.