Чтение онлайн

Новости об этих предупредительных мерах достигли Франции и там прибавили волнений. 12 июля префект в Маконе сообщил, что пруссакам, находящимся в Лионе, входящим в ландвер, приказано срочно вернуться на родину. 14 июля французский консул во Франкфурте-на-Майне сообщил, что в регулярную армию скрытно призывают резервистов. Поступили и сообщения о прусских агентах, закупающих лошадей в Бельгии. Таким образом, меры военного характера обеих сторон, хотя и оборонительные, принимались, что лишь приближало день начала войны, и когда 14 июля французы стали призывать своих резервистов, вопрос о предстоящей войне уже не вызывал ни у кого сомнений. 15 июля король Пруссии возвратился из Эмса в Берлин, и в Бранденбурге в его поезд сели Бисмарк, Роон и Мольтке, которые вместе с кронпринцем все оставшееся до прибытия в столицу время потратили на уговоры объявить мобилизацию. Даже такому представительному квартету было весьма нелегко убедить осторожного и престарелого короля, склонного дождаться хотя бы заседания Совета министров, намеченного на следующий день. Но по прибытии в Потсдам они узнали, что в Париже уже проголосовали за военные кредиты. Стало быть, королю ничего не оставалось, как объявить всеобщую мобилизацию, и сам кронпринц зачитал приказ о мобилизации ликующей толпе.

Немцы приветствовали предстоящую войну не столь эмоционально, как парижане, скорее, серьезно, что диктовалось высокими моральными соображениями. Война представлялась немцам в первую очередь как в высшей степени справедливая, и они искренне уповали на «бога сражений» как на своего союзника. Лютеранские гимны смешались с патриотическими песнями на торжествах. Британским военным корреспондентам не раз пришлось услышать напоминание о конниках Кромвеля. Письма всех участников войны, от Роона и Мольтке и до младших офицеров и солдат, дошедшие до нас, пронизаны лютеранским благочестием. Хотя усматривается некая отталкивающая самоуверенность, с которой пруссаки сознательно противопоставляли свое напыщенно-уважительное отношение к предстоящей схватке легковесно-атеистическому отношению к ней своих будущих противников. Северную Германию охватило пламя страстного патриотизма, всячески раздуваемое в прессе [18] . На юге страны энтузиазм, как и следовало ожидать, был не столь впечатляющим. Кронпринц оптимистично писал, что «даже в Южной Германии население так прониклось единодушным рвением к этой войне, что правителям и кабинетам министров не удержать его, даже если бы они этого и пожелали», а вот из Швайнфурта докладывали о крестьянах, скашивавших недозрелый урожай – лишь бы он не достался врагу, причем под врагом они подразумевали пруссаков, а не французов. В Майнце три четверти представителей судебной власти, как говорили, ждали французов как избавителей, из Ганновера докладывали об «открыто изменнических настроениях», и даже официальный историк мобилизации был вынужден признать, что существовали круги, которые «шли собственным путем, злобно ворча на ненавистных пруссаков и даже симпатизируя открыто или втайне противнику». Но надо всем довлел casus foederis — случай, при котором вступают в силу обязательства, вытекающие из союзного договора: у южногерманских государств не могло быть никаких оправданий для возможного уклонения от исполнения договорных обязательств. Бавария и Баден объявили мобилизацию 16 июля, а Вюртемберг – 17 июля. В течение 18 дней 1 183 000 человек (и резервистов, и кадровых военных) прошли через казармы в Германии, составив вооруженные силы военного времени, а 462 000 человек были переброшены к французской границе для начала кампании.

Большую часть работы Мольтке проделал заблаговременно, но оставалось выполнить одну жизненно важную задачу: провести назначения на высшие командные должности в штабах и в действующей армии. Двое уже были на постах в армии: сын короля и его племянник, кронпринц Фридрих Вильгельм и принц Фридрих Карл, оба победители битвы при Садове. Из политических соображений кронпринц принял 3-ю армию, рекрутированную также и из южногерманских государств (5-го и 11-го, 1-го и 2-го баварских корпусов, вюртембергской и баденской полевых дивизий и 4-й кавалерийской дивизии). Это послужило утонченным комплиментом очень уж восприимчивым королям Баварии и Вюртемберга, которым кронпринц без промедления нанес визиты вежливости, но назначение на эту должность вселило в него тревогу. Войска Южной Германии, которые он считал «плохо настроенными в отношении нас и довольно слабо подготовленными в нашем прусском духе», вряд ли, как он считал, смогут успешно противостоять опытным и хорошо подготовленным французам.

Фридриху Карлу дали 2-ю армию (которая включила в себя 4-ю армию, как первоначально планировал Мольтке), состоявшую из четырех корпусов (гвардейского, 3, 4 и 10-го) и двух независимых кавалерийских дивизий – слишком большое оперативное объединение, и даже сам Фридрих Карл жаловался на сложности, связанные с управлением такой махиной. Однако принц проявил себя вполне надежным командующим – если не сказать слишком надежным. Его прозвище «Красный принц» объяснялось гусарской формой, которую он обычно носил. Принц Фридрих Карл производил обманчивое впечатление порывистого и энергичного. На самом же деле он был солидным кадровым военным, склонным к самоанализу, умным, но очень осторожным, что и продемонстрировал в 1866 году и что вновь подтвердилось позже на Луаре.

Весьма трудно было упрекнуть в чрезмерной осторожности командующего 1-й армией генерала фон Штейнмеца, назначение которого было встречено людьми сведущими с удивлением. Разумеется, генерал, которому было за 70 – он родился в 1796 году, – проявил себя в ходе кампании 1866 года блестяще, не считая самого Мольтке. Его корпус при Находе сдержал натиск превосходящих сил австрийцев (пруссаки потеряли здесь 1122 человека, а австрийцы – 5719), более того, сумел отбросить их, а на следующий день преследовал их, одерживая победу за победой, которые, собственно, и подготовили почву для триумфальной развязки при Садове. Личная отвага и решительность фон Штейнмеца сыграли в этом решающую роль, как справедливо считалось. Некоторые видели в нем Блюхера (полководца 1813–1815 годов) новой кампании. Но фон Штейнмец был своеволен, упрям и нетерпим к любым попыткам контролировать его действия. В куда меньшей степени, чем другие старшие офицеры, он был склонен усваивать уроки, которые Мольтке терпеливо пытался вбить в их голову. «Куда подевались его рассудительность и энергичность, – писал один офицер-штабист, не скрывая недоброжелательства, – одно только упрямство и осталось». Одним из объяснений назначения фон Штейнмеца – опасение Мольтке, что сравнительно малочисленная 1-я армия, развернувшая в начале кампании всего два корпуса (7-й, 8-й и 3-я кавалерийская дивизия), возможно, примет на себя основной удар наступления французов в нижнем течении Мозеля и, конечно, Штейнмец – именно тот, кому под силу справиться со столь критической ситуацией. Но, как оказалось, фон Штейнмец стал истинным бедствием. Мольтке ничего не мог поделать с упрямым стариком. Его неповиновение нарушало планы Мольтке, вызывало массу проблем и как минимум однажды едва не привело целую немецкую армию к катастрофе.

О королевской ставке. Сам король, хорошо осведомленный и деятельный командующий, которого при принятии важных решений ограничивал лишь его возраст – Вильгельму I было 73 года. Положение Мольтке, как единственного советника короля, теперь (кроме Штейнмеца) никто и не пытался оспорить. Генерал-лейтенант фон Подбельски находился на должности генерал-квартирмейстера, а генерал-лейтенант фон Штош – главного интенданта, и этот пост, принимая во внимание его службу на протяжении нескольких лет начальником военно-экономического отдела военного министерства, полностью ему подходил. Непосредственно подконтрольными фон Мольтке были трое: полковник Бронзарт фон Шеллендорф, отвечавший за переброску войск, полковник фон Бранденштейн – за железнодорожные перевозки и войсковой подвоз, и полковник Верди дю Вернуа – за ведение разведки. Эти трое офицеров и были проводниками Мольтке в осуществлении его стратегии. Через фон Шеллендорфа и фон Бранденштейна поступали все приказы на переброску и войсковой подвоз, а Верди, в дополнение к своим основным обязанностям по ведению разведки, Мольтке использовал как флигель-адъютанта, что наделяло его невиданной в прусском Генеральном штабе ответственностью. В войсках эту троицу прозвали «полубогами» Мольтке и не особенно жаловали. Но благодаря длительному обучению у Мольтке они исполняли свои обязанности быстро и рационально, тем самым установив планку, к которой офицеры-штабисты стремились, однако отнюдь не всегда достигали. Всего при штабе числилось, кроме упомянутых троих офицеров, 11 офицеров, 10 картографов, 7 помощников низкого ранга и 59 других служащих: не столь уж и раздутая единица, контролировавшая всю армию, численность которой к концу войны составляла около 850 000 человек.

Этот рабочий штаб составлял лишь небольшую часть свиты, которая должна была сопровождать короля, когда он выехал из Берлина в свою новую ставку в Майнце вечером 31 июля. Вильгельм I был не только главой государства, но и главнокомандующим вооруженными силами, и при нем должны были находиться органы управления – как гражданские, так и военные кабинеты, Бисмарк и ответственные лица из министерства иностранных дел, Роон вместе со своими заместителями и помощниками. Существовали и эксперты, как гражданские, так и военные, они решали вопросы, связанные с комиссариатом и связью. Были офицеры и для назначения управляющими оккупированными территориями. И наконец, существовала масса своего рода привилегированных зрителей, требования которых к расквартированию и средствам связи действовали на нервы офицерам штаба, вынужденным в спартанских условиях планировать и вести непростую и широкомасштабную войну. Дружелюбные и занимавшие нейтральные позиции военные корреспонденты, которых Бисмарк не обошел гостеприимством, всегда были желанными гостями. Как и военные атташе иностранных держав. Но вот для всякого рода придворных князьков мест не находилось, тех самых князьков, которые вместе с их лакеями, лошадьми, камердинерами и поварами примазывались к войскам с таким видом, будто спешили на очередной светский раут. Невольно почувствуешь ностальгическую симпатию к этим изящным и бездумным «болельщикам», которые в эпоху, когда война превращалась в науку, столь же тоскливую и точную, как экономика, все еще воспринимали ее как прогулку, развлекательную и бездумную, под стать войнам Людовика XIV. Они воспринимались таким же анахронизмом, как позолоченная резная фигура над носовой частью современного линкора, но этот анахронизм лишний раз подчеркивал утилитарную эффективность остальных элементов механизма войны. И эта эффективность не шла ни в какое сравнение с французской.

Планы, разработанные Лебёфом для мобилизации, основывались на проекте обороны Фроссара 1868 года, предусматривавшем формирование трех армий – в районе Меца, Страсбурга и Шалона. Армией в Эльзасе (район Страсбурга), с тремя сильными корпусами, должен был командовать маршал Мак-Магон, герой Крымской кампании и генерал-губернатор Алжира. В эту же армию должны были войти и силы, дислоцированные в Алжире. Армией в районе Меца, также включавшей три корпуса, должен был командовать маршал Базен, руководивший до этого злополучной мексиканской экспедицией, а Шалонской армией, состоявшей из двух сильных корпусов, – маршал Канробер, репутация которого после Крыма и Италии затмила даже репутацию Мак-Магона. В течение пяти дней все приготовления были завершены, затем 11 июля император распорядился о полной реорганизации. Согласно распоряжению Наполеона III под его личным командованием должна была остаться лишь одна армия из восьми корпусов, а трое прежних командующих в качестве своего рода компенсации получали весьма многочисленные корпуса – в составе трех дивизий вместо двух. Это было первым из тех нерешительных, почти спонтанных вмешательств Наполеона III, которые до основания потрясли армию, ту армию, которую он так стремился создать. Внесение изменений в план было осуществлено не в последнюю очередь благодаря стараниям императрицы: мол, Наполеон III, император, должен командовать своей армией лично, а правительство оставить в Париже. Но Лебёф приписывал это инициативе эрцгерцога Альбрехта Австрийского, считавшего, что устранение промежуточной ставки будет способствовать тому, что армия сыграет более гибкую и подходящую ей роль в союзнической наступательной стратегии, которую он обрисовал в общих чертах. Конечно, это убедило и армию, и в особенности самого Лебёфа в том, что австрийцы все же собирались вмешаться, хотя идея эта не имела под собой никаких объективных оснований, а одни только домыслы.

Надежды на такое вмешательство не угасали до самого августа. Канцлер Австрии Бейст не скрывал удивления и раздражения тем, что Франция бездумно и преждевременно объявила Пруссии войну, к которой Австрия (Австро-Венгрия) – как ее армия, так и общественное мнение были совершенно не готовы, причем в тот момент, когда Россия, лояльная к Бисмарку, как и тот к ней во время Польского восстания 1863 года, в случае объявления мобилизации Австро-Венгрией грозилась объявить ее у себя. Но он мог одним махом отказаться от союза, который на протяжении трех лет создавал. Бейст сопроводил заявление Австро-Венгрии о нейтралитете от 20 июля многочисленными посулами и заверениями в преданности Франции, и австро-венгерская армия тоже втайне приступила к подготовке к войне. Италия, оставшаяся без средств, не имевшая возможности получения кредитов, с армией, сил у которой хватало лишь на решение внутренних вопросов, ни при каких условиях не могла взять на себя риск участия в большой войне. Даже если здесь и существовала влиятельная партия, которая помнила то, чем Италия была обязана Франции в 1859 году, то существовала и другая, не менее влиятельная, помнившая и о том, чем Италия была обязана Пруссии в 1866 году. В любом случае в Италии не нашлось бы государственного деятеля, который отважился бы подписать соглашение с Францией, пока французские штыки обороняли временную власть папства в Риме. Но Франция, вынужденная по крупицам собирать армию для войны с пруссаками, уже отправила транспортные средства для своего римского гарнизона, и военный союз не стал бы слишком высокой ценой, которую пришлось бы заплатить за гарантию того, что сей гарнизон в Рим не возвратится. В течение июля австрийские и итальянские дипломаты консультировались по вопросу того, что они в состоянии предпринять для помощи Франции, и 3 августа итальянский военный атташе в Париже доставил в ставку Наполеона III в Меце проект соглашения, включавшего ряд предложений, с которыми выступал эрцгерцог Альбрехт минувшей весной. А он предлагал следующее: Австро-Венгрия и Италия объявляют состояние вооруженного нейтралитета и частично осуществляют военные приготовления на тот период, пока не смогут предложить либо вооруженное посредничество, либо вступление в войну. Австро-Венгрии пришлось использовать все свое влияние для урегулирования римского вопроса. Но Наполеон ш счел этот проект неприемлемым. Вмешательство, настаивал он, должно произойти немедленно, и касательно римского вопроса император Франции продемонстрировал упорство отчаявшегося. Уступить Рим королю Италии означало бы оттолкнуть своих сторонников-католиков, самые фанатичные из которых открыто заявили о том, что предпочтут «скорее пруссаков в Париже, чем итальянцев в Риме». Они являлись последней точкой опоры, когда наплыв либералов и республиканцев грозил потопить его. Это был финальный трагический поворот в политике перемен и компромиссов, начавшийся с его вмешательства в дела Италии в 1859 году и в конце концов обернувшийся бедой для него.

Рассматривая перспективы войны с пруссаками, Наполеон III поначалу надеялся, что Австрия при определенных обстоятельствах пришла бы к нему на помощь. Именно эти надежды и оправдывали изменение планов 11 июля и дополнительный груз, который свалился на плечи уже и так работавшего на пределе сил военного министерства. У самого министра Лебёфа было хлопот полон рот. В дополнение к своим министерским обязанностям Лебёф стал начальником штаба Рейнской армии, которой командовал император, заняв пост аналогичный Мольтке при Вильгельме I. Однако весьма сомнительно, чтобы Мольтке работал бы и за себя, и за Роона. Помощниками императора были генералы Жаррас и Лебрюн, офицеры, которые впоследствии всячески открещивались от ответственности за проведение военных операций, якобы налагаемой на них занимаемыми должностями помощников императора. В военном министерстве, когда Лебёф отправился в ставку Наполеона III в Меце, он оставил за себя своего заместителя генерала Дежана, и задачи, выполняемые Дежаном, проистекали из памятной записки, направленной Наполеоном III Лебёфу 23 июля. Восемнадцать пунктов, которые император определил необходимыми для уделения им особого внимания министра, включали перевод на военные рельсы железных дорог, организацию войскового подвоза, учреждение служб реквизиции, предоставление транспорта и снабжение гражданских специалистов и наблюдателей при армии и предоставление медицинских и ветеринарных услуг артиллеристам и саперам. Любой из пунктов в этом длинном списке требовал месяцы, если не годы подготовки. Неудивительно, что ошибки в планировании и подготовке французами мобилизации и сосредоточения сил обернулись и возымевшими трагические последствия несоответствиями в ходе выполнения упомянутых планов.

Подобная небрежность преобладала и при назначении на ответственные командные должности. Наполеон III, в отличие от короля Пруссии, не имел военного кабинета, занимавшегося учетом и отбором наиболее компетентных и работоспособных офицеров, да и сам не обладал ни знаниями Вильгельма I, ни его заинтересованностью, позволявшими сформировать опытный генералитет. Пропуском на высокую должность служили бесстрашие в бою и личное обаяние. Из генералов, назначенных на должности командующих корпусами в Рейнской армии, за исключением, пожалуй, одного, все были адъютантами императора. Базен, командующий 3-м корпусом, был довольно прохладно принят при дворе вследствие своего поведения в ходе обернувшейся катастрофой кампании в Мексике. Но пресловутое прохладное отношение двора вкупе со скромным образованием обеспечило ему ореол героя у представителей оппозиции, и если бы император попытался обойти его при назначении на высокую должность, это неизбежно вызвало бы бурю протестов, настолько сильную, как и та, которая в конечном счете вознесла его на пост командующего Рейнской армией. Мак-Магон командовал 1-м корпусом, воевал хоть и бесстрашно, но позже на посту командующего армией проявил себя абсолютно некомпетентным военачальником. Мак-Магон добился бы куда большего успеха, последуй он примеру Канробера, который, почувствовав, что достиг пика карьеры в должности командующего 6-м корпусом, решительно отказался принять командование Рейнской армией, когда ему был предложен этот высокий пост. Из других командующих корпусами Фроссар (2-й корпус) был и оставался военным инженером, сапером, никогда не командовавшим ни одним соединением или даже частью. Файи (5-й корпус), оборонявшего ранее Рим от Гарибальди и разбившего его в 1867 году при Ментане, ненавидели буквально все за его полнейшую некомпетентность. Ладмиро (4-й корпус) и Феликс Дуэ (7-й корпус) полностью соответствовали занимаемым должностям, в то время как Бурбаки, повсюду прославляемый за его деяния в Крыму и в Африке, как и Байар, если бы не его Галаад, проявил себя совершенно лишним человеком на должности командующего императорской гвардией – резервными силами, не участвовавшими ни в одном из крупных сражений последующих полутора месяцев. Как генералы они были, возможно, не хуже средних командующих прусскими корпусами, и окажись они, как их коллеги-пруссаки, под началом старших офицеров выучки фон Мольтке, а не таких безнадежно несведущих военачальников, как сам Наполеон III и Базен, то они, возможно, зарекомендовали бы себя несравненно лучшими командирами.