Фрау Томас Манн: Роман-биография
Шрифт:
События обгоняли одно другое — и Катя все скрупулезно записывала: дни Шиллера в Штутгарте и Веймаре, почести, оказанные юбиляру «родным раскаявшимся Любеком». А потом, post festum [182] , прием, устроенный нидерландской королевой («К. запретили делать книксен»), полный триумфа повтор речи, посвященной Шиллеру, в Амстердаме, вручение наград и оказание всяческих почестей. Наконец несколько дней отдыха на уже знакомом Нордвике, приезд брата Петера и Эммеке, а после, совершенно неожиданно, внезапные осложнения: распухла левая нога (почему Катя, посещавшая во время войны курсы оказания первой помощи, только во время визита врача поняла, что это тромб?), тут же носилки, приехала машина для перевозки лежачих больных, перелет в Цюрих, затем клиника кантона, недовольство главного врача («терпеть меня не может, не удостаивает ни словом, ни взглядом, что крайне удивительно, поскольку я с ним всегда приветлива и вежлива»), и, наконец, пятница, 12 августа 1955 года, последний день.
182
После праздника (лат.).
Катя, в трудные минуты никогда не забывавшая о чувствах сострадающих, писала об этом дне не только подруге Молли, брату Клаусу и другу Райзигеру, она во всех подробностях описала кончину Томаса Манна и в письме к Иде Херц: «Пациент все время был в сознании, иногда чувствовал себя плохо, но нельзя сказать, чтобы он очень уж сильно страдал — болезнь протекала вообще без каких-либо болей […]. После полудня он еще шутил с доктором и […] вдруг потребовал, чтобы я поговорила с ним, валлисцем [183] , по-французски. К вечеру затруднилось дыхание, и ему тотчас дали кислород, но после того как приступы повторились дважды, врачи окончательно потеряли какую-либо надежду на спасение: ему дали морфий, он тотчас успокоился и мог легко дышать. Перед тем как уснуть, он потребовал очки; где-то около часа он спал, равномерно и спокойно дыша, я все время сидела подле его кровати, но даже не заметила, как в восемь часов его сердце остановилось».
183
Житель швейцарского кантона Валлис (Вале).
Глава седьмая
Без Волшебника
Второго октября 1955 года в письме к Молли Шенстоун Катя еще раз вспомнила о долгой совместной жизни с Томасом Манном и попыталась вообразить себе ожидавшее ее, отныне одинокую женщину, будущее.
«Dearest Molly, I received so many beautiful letters after Tommy’s death, but yours certainly moved me more than all the others, and I should have thanked you long ago. But it is hard for me to write, and you know exactly how I feel. I always knew that I would survive Tommy and I knew that I had to, but I never really believed it. The Schillertour […] was […] so triumphal, a kind of a late harvest, that it must have given him satisfaction, though he had been rather sceptic about success through all his life. In Noordwijk […] he felt so well and happy as he had not done for years and insisted on my making reservations for the next year. […] He was conscious up till the end and though the shadow of death had always been present to him and goes through all his books, he obviously had never thought of it that day. […] One may call it a blessing for him that he hardly knew any decline, but this is so completely unexpected separation after more than fifty years in common I still cannot grasp. I am now here with Medi and the granddaughters for about two weeks in her lovely place, and she does her very best to cheer me up a little. All the children say, they need me, but grown up children can and must live without their mother. The one who really needed me is no longer and I cannot see much sense in my further life» [184] .
184
«Милая Молли, я получила столько чудесных писем после смерти Томми, но твое тронуло меня более других, так что мне уже давно следовало бы поблагодарить тебя. Но так трудно писать, а как я чувствую себя, ты наверняка знаешь. Я всегда понимала, что переживу Томми, и должна пережить, но по-настоящему никогда в это не верила. Шиллеровское турне прошло с блестящим триумфом, своего рода запоздалая жатва, что, конечно же, должно было доставить ему удовлетворение, хотя всю свою жизнь он весьма скептически относился к успеху. В Нордвике он чувствовал себя просто превосходно и был очень счастлив, чего не случалось с ним уже долгие годы, и настоял на том, чтобы я договорилась о нашем приезде на следующий год. Он до самого конца находился в сознании, и хотя всю его жизнь смерть ходила за ним по пятам — это чувствуется во всех его произведениях, — в тот последний день он, очевидно, не думал о смерти. То, что он практически не ощутил, как силы оставляли его, можно назвать благословением свыше, но я никак не могу смириться с его совершенно неожиданным уходом из жизни после пятидесяти совместно прожитых лет. В настоящее время я обретаюсь в чудесном доме младшей дочери и проведу здесь с внучками еще две недели; она делает все, чтобы как-то взбодрить меня. Все дети утверждают, что я нужна им, но взрослые дети могут и должны жить без матери. Тот, кто действительно нуждался во мне, ушел от нас. И я не вижу большого смысла в моей дальнейшей жизни». (англ.)
Как иначе могла мыслить женщина, чья жизнь решительно была ориентирована на одного-единственного человека! Долгие годы совместно прожитой жизни Катя все делила пополам со своим мужем — не только триумфы, но и поражения, счастье и отчаяние, которое он испытывал прежде всего от неприятного ему общения, когда, например, его преследовала фрау Херц или же когда у Мейеров ему приходилось корчить из себя «величайшего современника»: «Папочке до такой степени действовало на нервы пребывание в их доме, что по ночам мне приходилось жертвовать несколькими часами сна, чтобы хоть немного успокоить его и тем самым избежать eclat [185] (что при тех обстоятельствах было бы неловко). Но я по-настоящему рада, что нам удалось избежать этого рая для богачей».
185
Шум, скандал (фр.).
«I cannot see much sense in my further life»? [186] Потому что не было в живых ее Волшебника, которому она, уверенная в том, что он будет смеяться, могла рассказать как анекдот историю о часовом мастере? «На днях мой старый чудаковатый часовщик спросил меня, сколько мне лет, и никак не мог взять в толк, что я еще так молода, — видимо, он полагал, что мне уже за сто, а узнав, что мне всего шестьдесят, он так расчувствовался, что тотчас решил пощекотать меня под подбородком».
186
«Я не вижу особого смысла в моей дальнейшей жизни»? (англ.)
«Нет смысла в моей дальнейшей жизни»? В самом деле? Отчасти именно так. Но покойник должен был оставаться живым. После 12 августа 1955 года наряду с заботой о детях и внуках самым важным для Кати стало приумножение его славы. С той поры она считала, что все ее силы должны быть направлены на то, чтобы продлить жизнь его произведениям, чего «ушедший от нас» вообще не ожидал. «Томас Манн всегда относился скептически к подобной возможности. Он был бы (или, как знать, он будет) определенно удивлен тем, насколько еще живуче его творчество».
Правда, многого эта преклонного возраста женщина с ее изрядной загруженностью домашними делами сделать все-таки не могла; «Дело в том, что дети вместе с многочисленными уважаемыми специалистами вполне могут осуществлять научное руководство исследования всего достойного внимания в творчестве Томаса Манна, при этом я, если сочту возможным тоже участвовать в этом, не стану особенно церемониться». Стало быть, она не оставалась в стороне и с большой заинтересованностью вмешивалась в действия ученых, что случалось не столь уж редко, и «не очень церемонилась», если они шли неверным путем либо — подобно Каролине Ньютон — писали нечто, не соответствовавшее их ученым степеням: «Я никогда бы не сказала, что прелестная Каролина является хорошим специалистом». Биографы, такие, как Вальтер Берендзон, были обязаны принимать все исправления, сделанные Катей в прочитанных ею текстах. «На отдельной страничке я разъясняю вам свои возражения». Ее руководство было очень строгим. Доставалось не только критикам-филологам, но и издательству, которому Томас Манн целиком доверил свой opera omnia [187] , — порой его деятельность порицалась в самых резких выражениях: «Чрезмерно раздутое индустриальное производство, все необычайно перегружены непосильной работой, так что голова идет кругом, и при этом постоянно назойливо звучит голос Тутти [Тутти Берман-Фишер]. Ну разве мыслимо при таких условиях издать солидный том писем с хорошим составом и статьей?» («Не могу и не хочу»),
187
Весь труд (лат.).
Фишеры потратили слишком много времени на неоднократные бесплодные воззвания к общественности с просьбой прислать имеющуюся у кого-либо корреспонденцию Томаса Манна. В Восточной Германии, где планировалось издание его полного собрания сочинений с историко-критическим аппаратом, дело продвигалось гораздо успешнее; выходило, что восточные немцы необычайно высоко чтили память писателя, и Западу было уже не угнаться за ними. «Не проходит и дня без сообщений из того или иного восточногерманского города о том, что там хотят назвать улицу именем Томаса Манна, а из Западной Германии такое предложение вообще не прозвучало».
«Все для престижа Волшебника» — таков был девиз Кати Манн в Кильхберге, как некогда в Мюнхене, Принстоне или Калифорнии; всю свою жизнь она только и делала, что помогала своему Единственному в работе, а вот теперь оказалась одна. «Нельзя отрицать, что жизнь, поставленная исключительно на службу другому, после его смерти не представляется по-настоящему полной смысла. Быть выразительницей его духа даже прежде никогда не входило в мои намерения, а уж тем паче в мои преклонные лета».
Нет, Катя определенно не считала себя «выразительницей его духа», но всегда являлась в семье «главой» и даже после смерти Томаса Манна всегда неустанно заботилась о том, чтобы у детей не было ни в чем недостатка. Когда речь шла о доле прибыли, она, как обычно, зорко следила за действиями издателей. Неизменным оставался упрек в их адрес: Берман, «как известно, постоянно обманывает нас», он, правда, выплачивает «какие-то деньги», но зачастую только половину причитающихся автору, и даже их, в большинстве случаев, старается заплатить без «расчетных документов. Надо все-таки настаивать на более коммерческом ведении финансовых дел».
Фрау Томас Манн в самом деле мастерски владела навыками бухгалтерского учета; она вносила поправки в расчеты, выказывала недовольство по поводу получаемых от издательства гонораров и действий финансовых ведомств, перепроверяла отчеты Бермана: «Получается, что общее количество проданных в Европе экземпляров четвертого тома „Иосифа“ должно составлять двести шестьдесят четыре книги! Но это же сущий абсурд, и я действительно просто диву даюсь; очевидно, я первая, кого это шокирует, и если меня абсолютно не убеждают низкие показатели продаж последних новинок, то вполне понятно, что в бухгалтерские расчеты закралась настораживающая ошибка».
Несмотря на отчасти все еще довольно высокие доходы, после смерти Томаса Манна Катя стала проявлять значительно больший педантизм, нежели прежде. Ее девиз гласил: «Les affaires sont les affaires» [188] . Когда ее брат Клаус просил у нее денег для очередной поездки в Европу, она в резкой форме выговаривала ему, сославшись на обязательства перед семьей. «Вчера получила твое письмо. Не стану отрицать, что оно в некотором роде потрясло меня. Конечно, я могу и сделаю то, о чем ты просишь. Но такая большая одалживаемая (?) сумма очень отягощает мою совесть, ибо, являясь главным финансистом семьи, я все-таки чувствую какую-то ответственность перед детьми, к тому же в настоящее время у меня нет в наличии таких денег, поскольку приходится платить необычайно высокие налоги». Естественно, в конце концов Катя все-таки посылала брату необходимую сумму (однако она не кидалась тотчас сломя голову в банк). Ведь после 12 августа 1955 года он стал самым близким ей человеком. Тем не менее она не должна забывать, что теперь одна несет за все ответственность, хотя и чувствует себя нередко такой же беспомощной, как и при жизни Томаса Манна.
188
«Дело есть дело» (фр.).