Чтение онлайн

Беспомощная? — Скорее, неуверенная в своих способностях. Необычайно трогает, как с некоторых пор фрау Томас Манн стала принижать себя в глазах своих друзей. Зачем преувеличивать значение ее «не столь уж важной персоны»? Тому, кто по-доброму относится к ней, следует не забывать, что она «такой же человек, как и все другие». Это выражение полностью соответствует истине, и, кроме того, его автором является Рихард Вагнер. Об этом можно прочитать в «Парцифале» в заключительном слове Гурнеманца о Титуреле. «Прожив такую долгую жизнь, отлично понимаешь, что' можно было бы сделать лучше, и чтобы оправдаться, можно лишь невнятно пробормотать: „Я далеко не так хорош“».

Подчас кажется, что громадная тень Томаса Манна все больше и больше нависает над и без того трудным существованием его жены. «Если Вы, дорогой Херман Кестен, приедете в Кильхберг, Вы поймете, что я супруга поэта, и теперь, когда я одна, мне невыносимо оставаться в этом статусе». Однако ей даже ни разу не пришла в голову мысль снова стать Катариной Прингсхайм; Катя оставалась тем, кем она была: фрау Томас Манн. Семейные традиции должны быть незыблемы; первое Рождество в Кильхберге без pater familias прошло почти как всегда — в основном благодаря Эрике и Терезе Гизе. Вот только без партии отца изменилась тональность песни.

Сначала праздник Рождества в Кильхберге, потом отдых на лыжном курорте в Понтресине, а летом долгий отпуск в кругу семьи Элизабет на ее даче в Форте деи Марми — старые традиции оправдывают себя даже и в изменившихся условиях. Благодаря сохранившимся письмам к Молли Шенстоун и, прежде всего, к брату Клаусу, мы можем проследить жизнь Кати вплоть до начала семидесятых годов. Какое счастье, что Клаус Прингсхайм не последовал приказу сестры непременно уничтожить все ее письма («не забывай о том, что после тебя останется!»).

Опираясь на эти свидетельства, мы можем нарисовать портрет этой пожилой дамы, которая по-прежнему писала ужасно нетерпеливо и абсолютно произвольно — «безобразно и торопливо» — точно так, как говорила: то последовательно, придерживаясь хроники событий, то неистово, местами рассудительно, местами необузданно, но всегда критично по отношению к себе: «чересчур много скобок!», «лучше было бы закрыть скобки или даже вообще не открывать их!». При этом, в зависимости от настроения, она могла не долго думая изменить свои взгляды на те или иные события: ее критику страха швейцарцев перед чужеземцами, возмущение их негостеприимностью сглаживали хвалебные песни, прославлявшие «чудесную страну», гражданкой которой фрау Томас Манн в конце своей жизни все-таки сумела стать.

Часто ее письма представляли собой мешанину — от чисто личных переживаний без какой-либо логики она переходила к политическим событиям, и все повествование по-прежнему было сдобрено удивительно живой фантазией («из-за чего Томми часто подтрунивал надо мной»). Так что от умирающего брата Петера и тяжело больного Хайнца корреспондентка, ничтоже сумняшеся, переходила к «нашему избраннику», Джону Ф. Кеннеди, и его убийству; от конфликта («так это называли в Германии») между политикой «омерзительного» Никсона и «открытого boy [189] [Кеннеди]» («все-таки об этом человеке можно судить двояко») — к Неру, который, если верить Чаплину, слишком пространно выражается, но, тем не менее, лучше остальных; от подлого Макмиллана («чего доброго еще останется у власти, в то время как порядочному Гейтскеллу пришлось умереть») к «ужасно неприятной парочке де Голль — Аденауэр»; от все еще нелюбимой, но в общем довольно благожелательной «Нойе Цюрхер Цайтунг» к неизменной проблеме найма домработниц: «Моя домработница Гретула становится, к сожалению, все более дерзкой, хотя — или, пожалуй, скорее потому — что я буквально ношу ее на руках».

С одной стороны, размышления по поводу убийства Кеннеди («Если уж ему суждено было столь плачевно и бессмысленно отойти в мир иной, то виной тому должен был бы стать фанатичный расист, в этом случае он умер бы как мученик, что здорово навредило бы другой стороне. А теперь вот, как на грех, этот Освальд оказался коммунистом…»), а с другой — забавные секреты и сестринские увещевания, полные фантазии и благоразумия. «Теперь послушай меня хоть раз, милый Клаусик; мне говорили, что твои сердечные болезни очень осложнились. Если врач предложит тебе сделать операцию, ты непременно должен его послушаться. В этом, конечно, мало приятного, однако невероятно высокий процент мужчин в расцвете сил соглашаются на хирургическое вмешательство. Да хотя бы сердечник Куци, которому было уже за восемьдесят (завтра ему стукнет восемьдесят четыре), а пустить все это на самотек чересчур необдуманно. Пожалуйста, прислушайся к моему настоятельному совету».

И кого только ни призывала она к порядку, в особенности в шестидесятые и семидесятые годы, а при случае и хвалила. Катин список laudanda [190] был коротким, но впечатляющим. («Ты, конечно, тоже с удовлетворением следишь за деятельностью нашего великолепного Вилли Брандта. Если только этим подлецам не удастся сместить этого „отреченца-политика“ и „предателя родины“ [191] !»), а вот перечисленные в списке monenda [192] преступные политики были описаны ею в чудовищных подробностях! Дерзких приверженцев войны во Вьетнаме Катя приравнивала к участникам гитлеровских кампаний. Например, гораздого на махинации Линдона Б. Джонсона она называла отпетым негодяем и считала, что он в ответе за эскалацию бомбардировок, которые превратили в сплошные развалины даже Сайгон. «Любая война всегда ужасна, но такой жестокой, как эта, мир вряд ли когда-либо видел. Даже обычно столь умеренному ведущему немецкого телевидения разрешалось, несмотря на отвратительную зависимость от Америки, рассказывать не просто об ужасающей обстановке в Сайгоне, который спасители свободы с целью подавления сопротивления Вьетконга при помощи напалмовых бомб и т. д. превратили в сущий ад, где свирепствовали чума и голод, где не хватало воды и где сотни тысяч жителей остались без крова, но с особенной озабоченностью он говорил об американцах, которые морально и политически расписались в своем бессилии и полностью дискредитировали себя». (В Катиных нападках на воинственную политику США и в ее приверженности к гуманному обществу все больше сказывалось влияние Элизабет, которая в то время работала в Санта-Барбаре в рамках исследовательского проекта «Studies of Democratic Institutions» [193] ).

Фрау Томас Манн до глубины души ненавидела надменность, присущую американцам, но никогда не забывала — уже будучи швейцарской подданной, — чем обязана «маленькой зеленой книжечке»: безопасной жизнью в стране Франклина Делано Рузвельта. В эпоху ненавистных ей подлецов и мошенников, к которым она причисляла и Линдона Б. Джонсона, она открыто поддержала демонстрации против войны во Вьетнаме и, выразив солидарность с Уильямом Фулбрайтом и Уолтером Липманом, заклеймила позором действия американской администрации. В первую очередь, у нее вызывали подозрения финансовые службы, которые, по ее мнению, взвинчивали налоги на гонорары, чтобы финансировать военные нужды: «Налоги были ужасны. […] Разве я обязана финансировать тамошние сумасшедшие программы вооружения? Но и здесь я явно нежелательная персона, поскольку на пятую годовщину смерти [Томаса Манна] некоторые господа [речь идет о делегации из ГДР] возложили на могилу венки».

Зато стычки со швейцарской полицией, которая не желала молча терпеть ежедневные нарушения дорожных правил, совершаемые восьмидесятилетней гражданкой, выглядели довольно безобидно. Тем не менее, лишение ее водительского талона превратилось в одну из главных государственных акций, по мере развития которой госпожа Томас Манн все больше и больше входила в раж: «Местный полицейский кантонного значения, некий Шмиттлин, […] просто жаждет, чтобы мне запретили водить машину, и, очевидно, составил полное лжи донесение о моем (плохом?) вождении, из-за чего мне придется пройти ряд обследований, от результата которых полностью зависит возвращение мне водительских прав». И весь этот сыр-бор из-за одной-единственной совершенно безобидной коллизии! «Все-таки это противно!» «Власти строят козни бедной старушке, — посчитала Катя. — Они требуют от меня справку судебных медиков, заключение психиатрической и психологической экспертизы, да еще надо сдать новый экзамен по вождению. Медицинский тест я прошла блестяще, что подразумевает вторая справка, я не знаю, а на экзамене по вождению некоторые злобные эксперты могут завалить даже самого искусного водителя».

Естественно, претендентка не выдержала полный экзамен, власти прикарманили «сотни франков, пошедших на оплату справок и покрытие экзаменационных расходов» (эти бесстыдные действия швейцарцев донельзя возмутили Катю), Голо предложил ей абонемент в каком-то автосервисе, обслуживающем пассажиров, что Катя категорически отвергла. Съездить в город, как бывало в Мюнхене, она может и на общественном транспорте, а вот на обратном пути, нагруженная покупками, она просто воспользуется такси, так к чему ей этот абонемент в автосервисе?

Описание Катей в письмах шестидесятых годов утраты водительских прав — блестящая новелла. Написана она непринужденно-весело, с юмором, вполне достоверно и очень по-женски: кокетство с собственной хмурой угрюмостью сменяется сетованьем на свое «мутное зрение», и при этом все происходившее живописуется в шекспировской манере. «Мутноокая меланхолия» — так иронично охарактеризовала она свое тогдашнее настроение, связанное с преклонным возрастом, преодолеть которое, несмотря на крепкое здоровье (пока доставлял беспокойство лишь «тромбозик»), ей было уже невозможно.