Чтение онлайн

При мысли об этом он нахмурился. Чертовщина заключалась в том, что, чем чаще он ее видел, тем сильнее становилось то чувство, которое он испытывал к ней, что, конечно, не могло быть любовью (она годится только для зеленых юношей), но это была и не просто симпатия. Скорее всего, это можно назвать привязанностью! Он думал о ней слишком много, что нарушало обычное спокойствие и уверенное течение его мыслей; и потом (похоже, он действительно начинает стареть!), его преследовало желание освободить ее от тяжких забот. Но на деле он был бессилен что-либо сделать, кроме как оказывать незначительную помощь, что не снимало с нее главного бремени. Он подозревал, что она недооценила, какие расходы ей предстояло понести в Лондоне; когда маркиз опытным глазом узнавал, что вечернее платье под бархатной отделкой на газовой вуали уже несколько раз было переделано, он еще больше утверждался в своих догадках о ее печальном финансовом положении. Он негодовал при мысли, что каждая лишняя монета тратится на Черис. Слишком хорошо разбираясь в дамских туалетах, он замечал, что и Черис появляется в платьях, искусно перешитых, чтобы казаться новыми, но ошибочно полагал, что к этому были приложены руки Фредерики, и даже представлял себе, как она просиживает ночи за шитьем, пока не догорят свечи, если бы ему сказали, что этой изнурительной работой занималась младшая из сестер (впрочем, ей это занятие не казалось изнурительным), он бы очень удивился; ведь он думал, что Черис, кроме своей неземной красоты, больше нечем похвастаться. Как казалось его светлости, в ней отсутствовало нечто особенное, что можно определить словами «высший класс» и что было в Фредерике. Это чувствовалось во всем, думал он, что бы она ни делала: от манеры носить свои перешитые туалеты до достоинства, с которым принимала гостей в убогой гостиной претенциозно обставленного дома, сданного ей на сезон. А ему хотелось перевезти ее с Верхней Уимпол-стрит, поселить в достойном месте, окружить роскошной обстановкой и обеспечить так, чтобы она могла купить любое платье, какое ей понравится. И со всем своим богатством он мог оказать ей помощь только в виде оплаты смехотворных долгов за Джессеми и Лафру! Вероятно, и дальше ему представится возможность оказывать ей услуги подобного рода, хотя это самая малость из того, что он хотел и мог сделать для нее.

Он нахмурился еще больше. Старший брат скорее обуза для нее, а не поддержка. Безобидный юноша, но если он и не был таким легкомысленным, как его отец, то, как и он, был напрочь лишен чувства ответственности. Возможно, через год-два он осядет в Гирфордширском поместье и счастливо заживет там, но сейчас ему явно по душе веселое времяпрепровождение в Лондоне и он совершенно не склонен заниматься ведением дел в доме, воспитанием братьев; все проблемы семьи, существующей на очень ограниченные средства, приходится решать Фредерике. Маркиз незаметно следил за юношей и не исключал того, что вскоре Гарри мог залезть в долги. К счастью, похоже, его не увлекала игра, так что те, кто ставит ловушки на юных провинциалов, напрасно раскинули свои соблазнительные сети, и им пришлось ловить более доверчивые жертвы. Гарри мог утешиться и менее азартными увеселениями, вместо того чтобы проводить вечера в игорных домах, против которых предостерегал его Пеплоу. Конечно, очень заманчиво выиграть целое состояние, но Гарри был достаточно осторожен, чтобы садиться за стол с сомнительными личностями, о которых его друг рассказывал ему как о греческих бандитах.

Другое дело лошади. Если вы знаете все о лошадях (а Гарри считал себя знатоком), то можете с арифметической точностью определить шансы на успех: надо внимательно следить за фаворитами на беговой дорожке и знать, когда делать ставки, а когда остановиться. Тогда у вас всегда есть надежда на успех. В первый же понедельник после своего приезда в Лондон он отправился с мистером Пеплоу на Таттерсоллс [3] и впоследствии стал частым его посетителем. Так как он увлекался спортом для собственного удовольствия, а не из-за выигрыша, он посещал все скачки, которые только проходили в окрестностях города, разъезжая вместе в Барни в коляске, недорого купленной по совету Эндимиона Даунтри в Лонг-Акре. А вот пара резвых скакунов, которыми была запряжена коляска, обошлась ему совсем недешево; но, как он виновато разъяснил Фредерике, неразумно было бы тратиться на дешевых лошадей, которые потом оказались бы хромыми, спотыкались на каждом шагу или оказались бы неизлечимо больными.

Она согласилась с ним, подавив в себе протест против такого расточительства. Она знала, что критику от сестры он может не очень хорошо принять, и еще она знала, что придется урезать себя в расходах. Грейнард предоставил им деньги на эту поездку в Лондон, а ведь Грейнард принадлежал не ей, а Гарри. Она позволила себе только полушутя попросить его так не тратиться. Но он нетерпеливо возразил:

— Какой вздор! Я не нищий, в конце концов! Ты хочешь, чтобы я нанимал извозчика, как какой-нибудь бродяга? С какой стати?

— Нет, нет! Я только говорю о том, как дорого обойдется их содержание в конюшне и расходы на конюха…

— Ерунда! Совсем не так уж много! Если бы ты была подогадливее, Фредди, то привезла бы наших лошадей и Джона с собой! Должен сказать, мне совсем не по душе, что вы раскатываете на извозчиках. Это выглядит несолидно, и если ты думаешь, что и я могу экономить на этом, то сильно ошибаешься!

Она заверила его, что и не помышляла об этом, и больше не поднимала эту тему. Но его строгий брат, Джессеми, оказался не таким терпимым. Он не только отказался даже смотреть на чистокровных гнедых уэльсцев, но еще так недвусмысленно высказался о своем отношении к их покупке и с таким неуважением отозвался о старшем брате, что только родственные чувства (как сказал ему Гарри) удержали того от затрещины.

После этого семья почти не видела Гарри. Его роскошный выезд позволял ему появляться на всех скачках и боксерских матчах, проходивших даже далеко от города, но все же в таких доступных местах, как Мулси-Херст или Коптхолл-Коммон.

Маркизу было известно о ссоре между братьями. Один или два раза он пригласил Джессеми покататься с ним по парку, но они ни разу не столкнулись там с Гарри, избегая встречи с его замечательной парой. Маркиз сказал:

— Отличные лошадки! Ты ездил на них?

— Нет, и не собираюсь! — отвечал Джессеми, сердито сверкая глазами и недовольно поджав губы. — Гарри прекрасно знает, что я думаю о его шикарном выезде!

— Но я не знаю. А что ты думаешь о нем?

Этих слов было достаточно, чтобы Джессеми подробно выложил ему свою обиду. В общем, он был довольно резок, но считал, что с его светлостью они в достаточно близких и доверительных отношениях, и надеялся, что кузен Алверсток задаст Гарри за его безрассудную расточительность.

— Ведь меня он даже не слушает! — с горечью закончил он.

— Конечно. Он еще мягко обошелся с тобой и не отвесил тебе подзатыльник! — сказал Алверсток, и добавил с лукавой усмешкой: — Представь, что Феликс наговорил бы тебе такого.

Джессеми вспыхнул, взгляд его стал отчужденным, но через минуту он произнес:

— Отлично, сэр! Мне не стоило всего этого вам говорить! Меня это так расстраивало, что я не удержался и разболтался перед вами! Фредерика может говорить, что он имеет право поступать, как хочет, но я думаю, что ему следует подумать, как помочь ей, а не жить только в свое удовольствие!

Маркиз полностью был согласен с этим, но решил ничего не говорить и дать Джессеми остыть, он только заметил, что вряд ли покупка коляски и пары лошадей сможет разрушить семью.

Он действительно так думал и знал, что Фредерика не так уж сильно расстроилась из-за легкого приступа расточительства у Гарри. Но он чувствовал, что-то беспокоило ее; а так как больше всего ему хотелось, чтобы ничто ее не тревожило, то решил выяснить, отчего ее взгляд последнее время стал таким напряженным. Алверсток пригласил сестер Мерривилл, лорда и леди Джевингтон и мистера Питера Нейвенби в оперу, держа про запас сестру Луизу и ее скучного сына, на случай, если Августа отклонит его предложение. Однако она этого не сделала, а так как у Джевингтонов была своя ложа в театре, немного удивила его этим, а еще больше — своего кроткого супруга.

Вечер в опере, устроенный лордом, не показался чем-то необычайным, так как был тщательно продуман, чтобы убедить даже самых подозрительных в том, что он просто выполняет свой долг опекуна, к чему обязывают его светлость эти утомительные приличия. Побеседовать с Фредерикой в антракте ему не составило труда, они просто отошли в глубь ложи, уступив место поклонникам Черис, которые не замедлили явиться. Он сказал:

— Надеюсь, вы довольны мной. Если я не получу выражений самой горячей благодарности, то почувствую себя очень обиженным.

Только на мгновение она смутилась; заметив лукавый блеск в ее глазах, он подумал, что она еще ни разу не обескуражила его глубокомысленным вопросом: «Что вы хотите этим сказать?»

Вместо этого она проговорила:

— Да, конечно, я вам очень признательна, сэр! Просто я… — Она замолкла, вздохнув, и продолжала: — Вам не кажется — теперь вы можете получше его разглядеть, — что он был бы для нее самым подходящим мужем?

Он бросил взгляд в сторону ничего не подозревающего Нейвенби.