Чтение онлайн

— Для Николса? Нет, ни одного. Зато для остальных офицеров — полно. Киллик!

— Ну что еще, сэр? — буркнул Киллик, держащий в руке ложку.

— Вестового из офицерской кают-компании сюда, за почтой. И принеси еще кувшин. Стивен, ты только посмотри.

Он протянул письмо. Мистер Фэншоу шлет лучшие пожелания капитану Обри, и имеет удовольствие сообщить, что получил сего дня из Адмиралтейства сумму в девять тысяч семьсот пятьдесят пять фунтов тринадцать шиллингов и четыре пенса в качестве выплаты ex gratia для капитана О. в честь ознаменования его заслуг по захвату кораблей Его Католического Величества «Клара», «Фама», «Медея» и «Мерседес». Далее сообщалось, что их сиятельства не принимали в расчет выплаты за экипаж, пушки или корпуса, и что вышеупомянутая сумма, равно как прочие авансы и иные выплаты, будет зачислена на счет капитана О. в банкирском доме господ Хоар.

— Это, конечно, не то, что можно назвать прелестным, — смеясь, заметил Джек, — но лучше уж синица в руке, разве не так? И это вполне избавит меня от долгов. Теперь все что мне нужно, это пара скромных призов, и тогда посмотрим, какие возражения сможет выдвинуть мамаша Уильямс. Если по правде, то по эту сторону от Батавии и духу от призов не осталось. Призов законных, хотел я сказать — да убережет меня Бог тронуть еще хоть раз нейтрала. Но у острова Иль-де-Франс могут встретиться каперы, и если ухватить парочку таковых…

В глазах у него заблестел старый пиратский дух, он словно стал на пять лет моложе.

— Но Стивен, я тут подумал о тебе. Мне нужно подремонтировать корабль и перераспределить груз — свита и багаж мистера Стенхоупа слишком тяжелы для кормового трюма, нужно переместить часть грузов вперед. Мне пришло в голову: не стоит ли дать выход твоей энергии? Как ты посмотришь на недельный отпуск для поездки вглубь материка? Ягуары, страусы, единороги…

— Ах, Джек, это воистину любезно с твоей стороны! Я совершил насилие над собой, оставляя всю эту растительную роскошь у мыса святого Рока. Бразильские леса — обиталище тапиров, боа, пекари! Ты не поверишь, Джек, но мне никогда еще не приходилось наблюдать боа!

Ему довелось наблюдать боа, даже подержать в руках; колибри; светлячки; тукан во славе его, прямо в гнезде; муравьед с детенышем, алый в лучах заката на уединенном болоте; броненосцы; три вида американских мартышек; настоящий тапир — всех ему удалось увидеть, прежде чем он вернулся на корабль в Рио, загнав до полусмерти трех лошадей и мистера Уайта. Здесь перед ним предстал стоящий на единственном якоре «Сюрприз», претерпевший неожиданную перемену. Грот-мачта была от тридцатишестипушечного фрегата, фок— и бизань-мачты приобрели выраженный скос в корму, борта раскрашены черным и белым — в «шахматы Нельсона».

— Моя собственная конструкция, — сказал Джек, встречая его у трапа, — нечто среднее между «Лайвли» и тем стариком «Сюрпризом», которого я знал еще мальчишкой. С его острыми обводами это позволит ему лучше идти при слабом ветре, и кроме того, даст лишний узел под полными парусами. Понимаю, у тебя есть возражения по поводу нового рангоута, — Стивен загляделся на сидевшего на снастях молодого попугая, — но я выбросил весь балласт из гальки, заменив его на чугунные чушки, — просто слов нет, чтобы описать доброту адмирала, и мы сложили его внизу. Фрегат устойчив как… ну ты можешь себе представить, и если мы не выиграем лишний узел, я буду очень удивлен. А он может нам понадобиться: пришла «Лира» и принесла весть, что в Индийский океан заявился Линуа с эскадрой из линейного корабля, двух фрегатов и корвета. Помнишь Линуа, Стивен?

— Месье де Линуа, который взял нас в плен на «Софи»? Как же, как же. Отлично помню. Жизнерадостный, обходительный джентльмен в красном сюртуке.

— И вдобавок превосходный моряк. Но уж я приму меры, чтобы ему не удалось поймать нас снова, уж по крайней мере, не на своем семидесятичетырехпушечнике. Фрегаты дело другое: «Бель-Пуль» — здоровенная скотина, сорок пушек против наших двадцати восьми, причем двадцатичетырех фунтовых, а вот «Семийянт» меньше, и против него у нас есть шансы, если я сумею заставить наших парней шевелиться и точно стрелять. Вот тебе и приз, а? Ха-ха!

— Ты полагаешь, нам грозит скорая опасность? Эти корабли видели с Мыса?

— Нет-нет, они в тысячах миль отсюда. Вошли в Индийский океан через Зондский пролив.

— Тогда, возможно, несколько преждевременно…

— Вовсе нет, вовсе нет. Даже из соображений долга нельзя терять ни минуты. Команда еще и наполовину не сработалась — не то что на «Лайвли» или на «Софи». К тому же, я так давно собираюсь жениться! Представление о женитьбе вдохновляет человека, Богом клянусь. Ты даже не представляешь! Женитьбе на Софи, разумеется — прошу простить меня, если я опять не так выразился.

— Да что там, дружище. Ты же знаешь, я не сторонник брака, и по временам раздумываю, стоит ли придавать такое значение контракту, обязывающему нас быть счастливыми? Может, лучше, когда наш путь складывается из суммы прибытий, а может, лучше и не странствовать бесконечно?

Из полученных им самим от Софии писем складывалась неприглядная картина гонений. Здоровье миссис Уильямс серьезно пошатнулось — президент коллегии врачей и сэр Джон Батлер это не те люди, которых могут ввести в заблуждение депрессия или ипохондрия, да и симптомы очень, очень серьезные, — зато ее неудержимый острый ум словно обрел новую силу. Подчас трогательно бледная, разбитая болью (которую в самом деле переносила с завидным мужеством), подчас пылающая от ярости, она в союзе с новым священником, мистером Хинксли, обрушивалась на дочь. Изможденным голосом, доносящимся, как она утверждала, со смертного одра, миссис Уильямс умоляла дочь бросить этого капитана Обри — человека, не способного дать ей счастье, человека, который отправился в Индию всем известно зачем: за той женщиной, — и дать своей матери почить с миром, в осознании того, что дочь устроена по закону и обычаю, среди своих близких и знакомых, в тепле и уюте, а не в какой-нибудь лачуге на другом берегу Англии или в Перу. Что она замужем за человеком, которого одобряют все ее друзья, человеком с приличным капиталом и блестящими перспективами, человеком, который в состоянии позаботиться о ней и присмотреть за ее сестрами после смерти их матери — ах, бедные сиротки! Причем человек этот, насколько можно понять, не равнодушен к Софи. Капитан Обри вскоре утешится, если уже не утешился, в объятьях какой-нибудь шлюхи — разве не их драгоценный лорд Нельсон говорит, что оказавшись за Гибралтаром всякий мужчина становится холостяком? — а Индия намного дальше Гибралтара, если атлас не врет. И когда адмирал Хэддок и прочие известные им джентльмены с флота заявляют, что «море и расстояние смывают любовь», разве не подтверждают они эту точку зрения? Она говорит так, только желая Софи блага, и надеется, что дочь не отринет эту единственную, последнюю ее просьбу, ради своих сестер и если счастье матери хоть что-то значит для нее.

Стивен знал Хинксли, нового ректора: высокий, миловидный, благородного вида, прекрасно образованный — никакой излишней религиозности, веселый, остроумный, добрый. Стивен любил и ценил Софи больше всех женщин, но ни от кого не ожидал героических подвигов. Какой героизм выдержит долгую разлуку, когда союзников так мало, да и те за десять тысяч миль? Десять тысяч миль — а сколько это недель, месяцев, лет? Одно дело ждать, когда ты ведешь активную, насыщенную приключениями жизнь, и совсем другое, когда ты заперт в глухом провинциальном доме наедине с волевой, лишенной колебаний женщиной, уверенной в своей божественной правоте. Как ни крути, страх и отвращение миссис Уильямс к долгам был совершенно не наигранным, и это давало ей в руки аргумент намного более веский, чем прочие. В их тихой сельской округе помещение в тюрьму — в тюрьму! — за долги было делом неслыханным, а леденящие душу истории, долетавшие до них из отдаленных краев или из развращенной, легкомысленной столицы касались только отчаянных авантюристов и им подобных. Впрочем, с детства помнила она рассказываемые шепотом апокалиптические слухи людях, от которых Бог отвернулся настолько, что те потеряли свои капиталы, когда лопнул пузырь Компании Южных морей. Миссис Уильямс могла, как и большинство ее знакомых, своими собственными руками заработать пять пенсов в день прополкой или шитьем, и хотя некоторые джентльмены могли добиться несколько большего с помощью сбора урожая, скопить сотню фунтов было свыше их сил, не говоря уж о десяти тысячах. Они боготворили капитал с невыразимой, необъяснимой истовостью, доходя в этом поклонении до мистики.

Стивен размышлял об этом, читая письма Софи; размышлял, бродя по бразильским лесам, рассматривая заросли орхидей и бабочек размером с суповую тарелку; размышлял и теперь. Как мало времени, чтобы подумать! Заминка оказалась слишком длинной, и лицо Джека, почувствовавшего за словами Стивена скрытый смысл, начало приобретать выражение беспокойной озадаченности, но после доклада о приближении баркаса с послом на борту, снова сделалось радостно-безмятежным.

— Я так боялся, что нам придется пропустить отлив, — произнес он и взбежал по трапу в копошащийся на палубе муравейник. Копошащийся, но организованный. Хотя Джек и говорил про недостаточную сработанность команды, приготовления к отплытию она вела в одном мощном порыве: «ракунцы» были забыты, «сухопутные» оставили за спиной мечты о плуге, а береговые битвы с экипажем «Лиры» сплотили их воедино — нельзя было найти хоть одного, чью плетеную шляпу не украшала бы ленточка с вышитой надписью: «Сюрприз».

Церемония встречи — мистер Стенхоуп никогда не поднимался на борт инкогнито; стук прикладов морских пехотинцев, долгожданный приказ «Якорь поднять!», боцманская дудка и топот солдатских башмаков в направлении шпиля.

Магия суши, растянутая до последней минуты, восстановила дух мистера Стенхоупа, но не оказала такого же воздействия на его здоровье, подумал Стивен, оглядывая посла. А кроме того, лишила его «морских ног». Они со Стивеном обсуждали официальные бумаги, полученные из Англии и Индии, когда отлив повернул против ветра, и выходящий в море «Сюрприз» заплясал, словно норовистая лошадь.