Фридрих Вильгельм I
Шрифт:
Разумеется, агенты Зекендорфа имели двойное задание: во-первых, докладывать ему обо всех политически важных делах, а во-вторых, всеми способами помогать нерешительному королю утвердиться на проавстрийской позиции. Но одних подкупленных придворных пройдохе графу не хватало. Все это было, конечно, прекрасно. Но главной его целью оставался подкуп самого прусского короля! Наблюдательный Зекендорф, наделенный даром глубоко проникать в людские души, в два счета разглядел слабости королевского характера: пристрастие к «верзилам» и чревоугодие. И он начал расчетливо играть на них, часто, как только возможно, приглашая короля в гости и угощая его изысканными блюдами, икрой, тонкими винами. За бесплатным угощением Фридрих Вильгельм забывал все свои горести. К королю приходили великолепный аппетит и отличное настроение, за столом он изливал душу. Зекендорф притворялся своим парнем, подливая королю вина и мотая на ус каждое услышанное слово. Так в апреле 1726 г. он узнал о серьезном разногласии между королем и его английским тестем: Георг I не сдержал своего херренхаузенского обещания — прислать королю Пруссии две дюжины «верзил». Зекендорф тут же выслал принцу Евгению совет: набрать в Венгрии взвод «высоких и дрянных» гайдуков и отправить их маршем в Берлин в качестве личного подарка императора.
Такая изощренная стратегия скоро увенчалась успехом. Каждую неделю Вена получала из Берлина или Потсдама сообщения о конфиденциальных совещаниях в Генеральном управлении Пруссии. В июле 1726 г. Зекендорф и Грумбков нанесли главный удар. Они пригласили короля в поместье Грумбкова недалеко от Потсдама, куда прибыли также министры Ильген и фон Кач. Короля стали угощать лакомствами, доставленными из Гамбурга, Кракова, Люнебурга и Вены. Драгоценное вино искрилось в бокалах, один тост следовал за другим — и прежде всего, конечно, «За Германию германской нации!». Наконец Фридрих Вильгельм велел прислуге удалиться и взял с каждого из присутствующих слово чести: то, о чем он сейчас расскажет, останется тайной. (Совсем как странник на постоялом дворе, под строгим секретом сообщающий шайке разбойников об имеющихся при нем 100 тысячах талеров.) Затем король откинулся на спинку кресла и заговорил: «В прошлом году Англия и Франция перетащили меня на свою сторону. Они хотели втянуть меня в союз против германского императора, чтобы я таскал для них каштаны из огня… Но я не хочу иметь общих дел с Англией и Францией. Я хочу оставаться на стороне императора». Зекендорф чуть не поперхнулся при этих словах. Фридрих Вильгельм повысил голос: «Но я должен иметь право на Юлих и Берг!» Перебивая друг друга, все стали громко поддакивать. Король-солдат, разгоряченный вином, вскочил: «Вся моя пехота — к услугам императора! Я от всего сердца приветствую дружбу между императором и Россией и предлагаю себя третьим членом союза. На самых скромных условиях! Посмотрим тогда, кто будет против нас троих…»
Все стало ясно. Зекендорфу нечего больше было узнавать. Прусский король выдал себя с потрохами. И уже 24 июля граф-шпион выслал в Вену проект договора о тайном союзе между венским и берлинским дворами, практически аннулировавший союзнические договоренности Херренхаузена и сделавший короля-солдата заложником австрийской политики. Зекендорф не забыл добавить: взятки Грумбкову, Качу, Ильгену и Гундлингу оказались очень полезными и даже необходимыми, в то время как Фридриху Вильгельму I нельзя было «сделать лучшего подарка, чем прислать ему крупных солдат».
В Вене остались очень довольны. Но как до, так и после этого события никто там не оказался готов действительно пойти навстречу Гогенцоллерну в вопросе о Юлихе-Берге. Зекендорф, знавший о состоянии Фридриха Вильгельма и не ждавший от промедления ничего хорошего — английская партия Софьи Доротеи и не думала униматься, — в письме от 20 августа призвал принца Евгения заключать договор как можно скорее: «С королем Пруссии совершать дела нужно срочно. Если какая-то идея придет ему в голову, она должна быть осуществлена в течение 24 часов! Разумные и глубокие аргументы не важны: план, однажды им принятый, не может быть изменен».
И все же в Вене медлили. Поскольку из тайного сообщения Зекендорфа стало известно о действительных намерениях Фридриха Вильгельма, венский двор считал дело решенным и не видел смысла идти ему навстречу в вопросе Юлиха-Берга. Зекендорфа тактика проволочек испугала. Он писал в Вену:
«Если король не будет удовлетворен в этом пункте, то, но моему мнению, было бы гораздо лучше вообще не вести с ним переговоры. Если дело немедленно не продвинется, ненависть, гнев и месть короля неизбежны! Он возьмет себе в голову, что выгодное предложение не было сделано ему всерьез, что над ним смеются, а на самом деле хотят поссорить с англичанами и французами ради того, чтобы ему только и оставалось, как предать себя милости императора».
В венской канцелярии оценили надвигающуюся опасность и начали действовать. Было решено для вида признать прусские притязания на Юлих и Берг, но на самом деле затягивать решение вопроса, дабы выиграть время. Позицию императора Зекендорф описал королю-солдату в самых розовых тонах, и 12 октября 1726 г. действительно заключили Вустерхаузенское соглашение. Тем самым Фридрих Вильгельм признавал «Прагматическую санкцию» (благодаря чему он мог бы получить от императора почти все, умей он играть с закрытыми картами), и оба монарха обещали прислать друг другу на помощь от 10 до 12 тысяч человек в случае нападения со стороны третьей державы.
Граф Зекендорф добился желаемого: союз Пруссии с обеими морскими державами утратил силу, а королю-солдату оставалось только примкнуть к Австрии, если он не желал окончательно оказаться в международной изоляции. Вена была довольна в высшей степени. От венского двора генерал Грумбков получил пожизненный пенсион в размере тысячи дукатов ежегодно, «барона» Гундлинга император удостоил своим портретом, украшенным бриллиантами, а обманутый король Фридрих Вильгельм приобрел взвод из двадцати четырех «верзил».
Все участники заговора радостно потирали руки. И самым счастливым был король-солдат. Наконец-то миновало время лицемерия и внутреннего раскола, наконец не нужно притворяться и делать для английской партии своего двора расчетливо-дружелюбное лицо. Наконец-то он мог быть тем, кем хотел: открытым, простым, искренним. Едва король получил свой экземпляр ратифицированного договора, он, светясь от радости, помчался коридорами потсдамского дворца в Табачную коллегию. Попросив у коллегии внимания, он схватил кубок, выпил за германскую нацию и произнес экспромтом речь, усладившую сердца прожженных мошенников Зекендорфа и Грумбкова: «Все немецкие князья — шельмы! Им и дела нет до императора и империи. И я был бы одним из них, не поступи я иначе. — Он осмотрелся и продолжил: — У нас должен быть император. Мы остаемся с Австрией, и плох немец, думающий по-другому. — Король сделал паузу. — Ни один англичанин или француз не должен нам приказывать! Я желал бы положить в колыбели своих детей пистолеты и шпаги, чтоб они могли прогнать чужаков из Германии. Иностранцы хотят нами командовать, будто они в Германии хозяева. Если французы нападут хотя бы на одну немецкую деревню, любой честный немецкий князь отдаст последнюю каплю крови, защищая ее! — Фридрих Вильгельм перевел дыхание. В немецком патриотизме король всегда признавался страстно. Он закончил свою речь: — Нельзя придумать ничего лучшего, чем созвать большой княжеский съезд, где все мы сами сможем поговорить с императором. Я первым явлюсь на него. Все должны знать, какой я патриот…»
Но радость его оказалась не слишком долгой, потому что и Вустерхаузенское соглашение, разумеется, нарушили тоже. Франция и Англия разразились потоками негодования; Софья Доротея была вне себя от ярости. Ее изобретательный план двойной свадьбы оказался в серьезной опасности. Но она и думать не желала об отступлении. Вооруженная родовой гордостью Вельфенхаузенов, она усилила напор, продолжая настраивать старших детей на «английские судьбы», плела в своих покоях новые интриги. Однако 22 июня 1727 г. умер ее отец, король Англии и Ганновера Георг I. Это серьезно подорвало надежды Софьи Доротеи. Хотя Рюдигер фон Ильген, многолетний шеф прусской внешней политики, в последние дни жизни короля Георга I успел сделать для англо-прусских отношений очень много, сближению Берлина и Лондона препятствовала серьезная антипатия между Фридрихом Вильгельмом и новым британским королем Георгом II, его шурином. Георг II вырос из того самого мальчика, терпевшего побои Фридриха Вильгельма во время совместных игр в Ганновере, у бабушки. Везде, где только можно, он теперь высокомерно отзывался о прусском короле. Он называл его либо «братцем фельдфебелем», либо «королем песочницы». [32] В ответ Фридрих Вильгельм величал Георга II «братцем кочаном» или «комедиантом».
32
Из-за бедных песчаных почв Бранденбург иронично назывался «песочницей Священной Римской империи германской нации». — Примеч. пер.
Конечно, все это лило воду на мельницу Зекендорфа. Чем хуже были отношения Пруссии с западными державами, тем легче удавалось ему поддерживать дружбу короля-солдата с Веной. Безгранично наивный Фридрих Вильгельм в его присутствии продиктовал письмо императору 24 февраля 1728 г., где говорилось: «Даю Вашему Величеству слово короля: ничто и никогда не сможет заставить меня хоть в малейшем отступить от того, что я, в силу очень многих причин, обязан сделать для Вашего Императорского Величества. Добросовестно выполнять свои обязательства я буду до самой могилы».
Теперь берлинский дворец превратился в настоящий ад. Софья Доротея, видя, как рушатся все ее надежды, источала яд и желчь. Зекендорф сообщал в Вену: «Королева до такой степени меня ненавидит, что даже за столом получить от нее ответ мне стоит больших трудов». Но самым ужасным событием стал раздор между отцом и сыном, между Фридрихом Вильгельмом и шестнадцатилетним кронпринцем Фридрихом, начавшийся весной 1728 г. Об этой главной трагедии в жизни короля-солдата мы расскажем в следующей главе. Эта семейная драма длилась пять лет, до 1733 г.; она затрагивала вопросы жизни и смерти, доводила участников до пределов их физических и психических возможностей.