Фридрих Вильгельм I
Шрифт:
Король-солдат не располагал оружием саркастических намеков и ироничных непристойностей, будучи грубым и прямым. Но неискренность, лицемерие и провокационный характер этого письма он понял. Диктуя ответ, он будто бился насмерть. Король отвел истерзанную душу, перечислил все недостатки своего «старшенького», и каждое предложение тут дышит разумной строгостью:
«Ты своенравный и злой мальчишка, не любящий своего отца. Ведь когда отца любят, выполняют его приказы. Причем не только когда он рядом, но и когда он тебя не видит. Кроме того, ты знаешь: я терпеть не могу неженок, не умеющих ездить верхом и стрелять, не курящих табак, неряшливых в одежде и носящих дурацкие прически. Я говорил об этом тысячу раз, но все напрасно, и без всяких улучшений. Наконец, ты грубый и чванный, не разговариваешь с людьми, не принадлежащими ко двору, ты не хочешь быть простым и общительным, корчишь дурацкие рожи и ни во что не ставишь мою волю, пока тебя не подчинят ей силой. Сначала возьмись за ум, а потом проси любви и радостей для себя. Это мой ответ. Фридрих Вильгельм».
Здесь сошлись два мира, и оба — непримиримы. Кронпринц и не думает изменить свое поведение и пойти навстречу отцу. Его тактика заключается в намерении либо перехитрить короля-солдата, либо спровоцировать его и выставить на посмешище, желательно в глазах других. То, что Фридрих называет «чувством собственного достоинства», делает его опаснейшим врагом отца, все чаще оказывающегося несправедливым из-за своей грубости. 3 января 1729 г. в столовой берлинского дворца произошла невероятная сцена. Кроме короля и кронпринца, там присутствовали князь Леопольд Анхальт-Дессауский и его сын Леопольд, саксонский посол фон Зуум и множество генералов. Кронпринц начал жаловаться господину фон Зууму на скаредность отца и жизнь в вечной кабале. Между тем он поглядывал на короля, и, когда тот ответил на взгляд сына, Фридрих выразительно крикнул: «И все же я люблю тебя!» Затем он снова продолжил свои жалобы, а убедившись, что все их услышали, Фридрих сделал паузу и вдруг бросился на шею отцу, который, пожалуй, только один и догадывался о неискренности сына. «Ладно, хватит, будь только хорошим парнем», — смущенно пробормотал король, в то время как обманутая и растроганная до слез публика начала выкрикивать тосты в честь кронпринца. Это было неслыханно, это была просто невероятная наглость, грязная комедия от начала до конца.
Вечером Фридрих опять сидел рядом с послом фон Зуумом в Табачной коллегии и презрительно разглядывал отца, пившего пиво и ругавшего «чернильные души». Для сына этот табачный парламент (он назвал его по-французски «tabagie») являлся воплощением зла. Надменно разглядывал он грубое мужицкое общество, едва сдерживаясь, наблюдал за хамскими повадками старой прусской военщины. До какой степени иным миром был для него салон королевы, показывают первые стихи, написанные им:
Я улизнул из tabagie, Иначе был бы я задушен. Там говорят лишь о войне, Их споры мозг и сердце сушат. Но я навеки пацифист, Как голубь, перед миром чист. Сбежав, на пир помчался я, Чихая от табачных трубок, И я пришел сюда, друзья, За королеву выпить кубок.И все же в отношениях между отцом и сыном целый год соблюдалось нечто вроде перемирия. Стороны не стали ближе друг другу, но все же старательно избегали соблазнов пошевелить угли потухавшего костра. Свое 17-летие кронпринц встретил, разработав тайный план. О его исполнении стало известно в августе 1730 г., а пока Фридрих никому об этом плане не рассказывал. Фридрих Вильгельм, со своей стороны, тоже нуждался в мире: королева снова была беременна, и он желал удержать ее от всяких волнений. Он даже не спорил с сыном, устраивавшим скандал за скандалом. Отношения короля со старшей дочерью Вильгельминой тоже вконец испортились после краха проекта «двойной свадьбы». И Фридрих Вильгельм страдал из-за этого несказанно.
28 февраля 1730 г. в три часа пополудни король, приехавший с сыном из Потсдама в берлинский дворец, немедленно отправился в спальню жены. Софья Доротея, беременная уже шестой месяц, держалась за виски и жаловалась на сильные боли в животе. Фридрих Вильгельм начал ее утешать: «Фикхен, отошли этого доктора Шталя; твоим лейб-медиком теперь буду я. Перестань пить крепкий кофе, это никуда не годится! Ты не должна пить ничего, кроме бульона. Тогда и волнение пройдет…» Софья Доротея, послушная жена, скушала большую чашку бульона и скоро почувствовала облегчение. Довольный король походил, держа руки за спиной, перед кроватью жены, присел на краешек, взял жену за руку и сказал: «Фике, ты у меня уже двадцать четыре года. И я желаю сохранить тебя до конца своей жизни. С ребенком Бог пусть делает что хочет, лишь бы он оставил мне тебя». Затем вошли и Фриц с Вильгельминой. Всхлипывая, принцесса бросилась отцу на шею: «Папа снял с меня тягостную немилость! Я прошу своего дорогого папу любить меня по-прежнему». Фридрих Вильгельм погладил дочь по голове и сказал: «Все хорошо, Вильгельмина. Ты навсегда моя любимая дочь». Затем в переднюю подали ужин, и все девять детей сели за стол. Отец ходил от стола к постели жены и обратно, рассказывал анекдоты и смешные истории, громко смеялся и хлопал детей по плечам. Каждое слово и жест короля дышали семейным счастьем. Когда младший ребенок, четырехлетний Генрих начал плакать из-за того, что ему перед сном больше не дают его любимой рыбы, отец сказал старшей дочери: «Вильгельмина, дай ему немножко, пусть успокоится… Пока мама нездорова, заботиться о Генрихе будешь ты…»
Семейная идиллия оказалась обманчивой. Через три месяца, 23 мая, Фридрих Вильгельм торжествовал: родился здоровый мальчик, принц Фердинанд, и «четверка» мальчиков была наконец в полном составе. Но уже через несколько дней обстановка изменилась: ожидался приезд сэра Чарльза Хотхэма, британского посла по делам «двойной свадьбы». В один миг берлинский дворец вновь охватили интриги: начались усобицы английской и австрийской партий.
Мы уже знаем: король-солдат, атакуемый со всех сторон, очень долго не мог принять решение, и его переговоры с Хотхэмом привели к весьма драматичному итогу. В заключительном скандале не в последнюю очередь виноват оказался наследник трона. Граф Зекендорф подбросил сообщение из Лондона, где говорилось, как кронпринц по настоянию матери написал королеве Великобритании письмо и торжественно поклялся ей не жениться ни на ком, кроме английской принцессы.
Фридрих Вильгельм был взбешен. Так-то обращаются с ним, абсолютным монархом Пруссии? Тайная дипломатия за его спиной? Заговор против его королевского суверенитета, организованный женщинами и собственным сыном, дабы осмеять его перед всем миром? Сэру Чарльзу пришлось уклоняться от пинков короля. Но и упрямого сына разъяренный король избил до крови. Отныне отец и сын даже не скрывали ненависть друг к другу.
Кронпринц был вне себя: кричал в покоях королевы, что не намерен терпеть «эту собачью жизнь» дальше, что «тем или иным способом» положит ей конец. И кронпринц принял решение, сообщив о нем по секрету лишь Вильгельмине: бежать из Пруссии. Побег он обдумывал и в день своего 17-летия. Примерно за полгода до того Фридрих познакомился с неким лейтенантом Гансом Германом фон Катте. 27-летний Катте, сын прусского генерал-лейтенанта, служил в элитном жандармском полку, расквартированном в Берлине. Он был галантен, любезен, образован и тщеславен до мании величия, прекрасно играл на флейте и на фортепьяно и почитал кронпринца сверх всякой меры. Посвятив Катте в план своего побега, Фридрих нашел в легкомысленном лейтенанте не только полное понимание, но и активную поддержку. Бежать он собирался в Англию через Голландию или Францию. Для реализации плана предполагалось использовать совместную с королем поездку на юг или на запад Германии. Катте должен был позднее бежать из Берлина.
В свои намерения Фридрих посвятил и британского посла, а это уже смахивало на подготовку к государственной измене и являлось результатом безответственного поведения Софьи Доротеи, настраивающей сына против отца. Королева науськивала на него старших детей уже много лет. Уже давно она вела тайные переговоры с послами западных держав, Англии и Франции, пытаясь ослабить австрийское влияние Зекендорфа и Грумбкова. Шаг за шагом она толкала сына чуть ли не на предательство своего отечества. Фридрих брал деньги, и большие притом, у английского и польского дворов, вел переговоры и с Версалем. Французский посол сообщал в депеше из Берлина: «Чтобы разоружить отца, необходимо создать партию кронпринца и привлечь на его сторону нескольких офицеров… Думаю, это вполне возможно. В любом случае следует воспитывать принца в благоприятном для Франции отношении». Кронпринц оказался в величайшей опасности: еще шаг — и он становился настоящим предателем! Сын короля находился на грани преступления, каравшегося смертью. Фридрих Вильгельм I, даже не подозревавший о замышлявшихся втайне от него планах, назначил на середину июля поездку в западные страны. На вопрос Грумбкова, возьмет ли тот с собой кронпринца, король ответил утвердительно, мрачно добавив, мол, все уже и так видели, как этот юный хлыщ ведет себя за границей. Король-солдат и не подозревал, что эта поездка станет переломной для его жизни, для его роли отца и главы семейства.
15 июля 1730 г. король с кронпринцем и свитой из двадцати четырех человек отправился в поездку на запад. Дорога проходила через Лейпциг, Кобург, Бамберг, Эрланген и Нюрнберг в Ансбах. Группа прибыла в Ансбах 21 июля и провела там десять дней. Отец и сын почти не разговаривали друг с другом, но и стычек между ними не было тоже. Фридрих написал письмо лейтенанту фон Катте: тот должен был приготовиться. В случае удачного бегства кронпринца Катте должен был тут же покинуть Берлин, чтобы встретиться с Фридрихом в Гааге.
31 июля процессия выехала из Ансбаха и отправилась по направлению к Хейльбронну. Ночь с 4 на 5 августа провели недалеко от Зинсгейма, в деревне Штайнсфурт. Этой ночью Фридрих и решил бежать. В предрассветных сумерках он стоял у амбара и ждал сообщника, пажа Кайта, который должен был явиться с лошадьми. Но провожатые кронпринца в последний момент одумались, сорвав предприятие. Отец так ничего и не заметил. Вместе с сыном они днем осматривали достопримечательности Мангейма. Фридрих снова потребовал от пажа обеспечить его свежими лошадьми; тот, испугавшись, вечером бросился королю в ноги и поведал о планах кронпринца. Два дня Фридрих Вильгельм делал вид, будто ничего не случилось. 8 августа было перехвачено письмо от Катте, убедительно изобличающее намерения принца. И тогда король набросился на сына, причем в прямом смысле слова. Он приказал арестовать Фридриха и доставить его на речной корабль. Схватив сына за волосы, он таскал его по палубе и бил палкой до тех пор, пока у того не пошла кровь из носа. «Никогда еще лицо бранденбургского принца не покрывалось такими знаками бесчестья!» — в отчаянии воскликнул Фридрих.
По распоряжению короля с принцем обращались как с государственным преступником. Конвоиры получили строжайший, под угрозой смертной казни, приказ: по Рейну доставить арестанта в прусскую крепость Везель. Живым или мертвым! 12 августа в Везеле отец и сын встретились снова. Короля трясло от едва сдерживаемой ярости. Смертельно бледный Фридрих встретил отца с высоко поднятой головой. Далее последовал следующий диалог:
Король.Почему ты хотел дезертировать?
Принц.Потому что вы обращались со мной не как с сыном, а как с последним рабом!
Король.Ты и есть всего лишь жалкий дезертир, в тебе нет и намека на честь!
Принц.У меня столько же чести, сколько и у вас. И я сделал лишь то, что вы, по вашим собственным словам, сами сделали бы уже давно.