Чтение онлайн

После той неудачной попытки нас захватить мы лиши­лись покоя. Теперь нас постоянно обстреливала тяжелая артиллерия противника, а по ночам иваны предпринима­ли новые рейды. Когда их отражали, то русские собира­лись в воронках и до наступления дня уходили в лесок. Я потребовал от саперов заминировать воронки. И напа­давшие в следующий раз понесли большие потери.

Один раз стоны раненого раздавались несколько ча­сов подряд. Очевидно, товарищи оставили его лежать в воронке. Наш санитар захотел ему помочь. Постоянно доносившиеся крики: «Германский камрад!» звучали словно обвинение. Я разрешил санитару покинуть пози­цию. Крики прекратились, но санитар не вернулся: я разрешил ему отправиться в ловушку.

20 июня, в день солнцеворота, на командном пункте батальона из рук оберштурмфюрера Грютте наряду с другими я получил патент унтершарфюрера СС. Тот был в небольшом смущении, как мне показалось. Ведь он знал, как долго я ждал этой звездочки в петлице. Я был уверен, что он был доволен тем, что Кнёхляйн ничего не смог сделать против приказа по полку.

На обратном пути у меня было время подумать о том, что произошло с 20 июня 1941 года до сегодняшнего дня. Я потерял стольких друзей, но приобрел любимую де­вушку. И у меня есть враг, обладающий властью постоян­но ставить мне задачи, связанные с большой опасностью, что в конце концов приведет к каким-то последствиям.

До недавнего времени я думал, что Кнёхляйн не пом­нит того человека, который вопреки дисциплине сделал ему замечание, что он стреляет в женщин. Но его слова, сказанные Грютте, о том, что «Крафт — сам подготов­ленный связист», стали для меня доказательством, что он хорошо помнит того молодого штурманна с катушка­ми полевого телефонного кабеля, которого постоянно стремится иметь под рукой. Даже в 12-й роте при дру­гом командире батальона меня откомандировали в 1-ю роту, чтобы выполнять приказы, цель которых была вполне определенной. И командование передовым до­зором должно было быть поручено «старому» унтерфю-реру или даже офицеру, а не только что испеченному унтершарфюреру.

До сих пор благодаря непонятному везению мне уда­валось все это выносить, но уже бывали и совершенно безвыходные ситуации, когда, по-видимому, спасала только молитва.

Что будет дальше? Когда кончится «жизненное про­странство на Востоке», которое якобы так нужно Герма­нии? До сих пор у нас здесь было пространство только для смерти.

Когда кончатся смерти? Будет ли тогда достаточно молодых парней, чтобы населить эту землю и сохранять ее в качестве настоящих крестьян? Элизабет уже ясно написала: если быть крестьянкой, то только на родине в Баварии. Чтобы на ней жениться, мне нужно было спе­циальное разрешение Главного управления расы и на­селения. А по его инструкции мне, супергерманцу, эта девушка в качестве жены не подходит, так как ей не хва­тает целого сантиметра роста. По мнению Генриха Гиммлера, минимальный рост арийской девушки дол­жен быть не менее 160 сантиметров.

Возвращавшиеся назад отпускники рассказывали об огромном количестве боеприпасов и вооружения, на­правляющихся на наш участок фронта. За нами на пози­ции в массовых количествах прибывали артиллерийские орудия, реактивные минометы и ракетные пусковые установки, танки, в том числе «пантеры». Ходили слухи о новом ужасном оружии, которое будет применяться впервые. Аэродромы позади нас готовились к приему большого количества боевых самолетов. Никаких следов материальных недостатков, словно никогда не было Ста­линграда. Ожидалось крупномасштабное наступление.

Тем временем мы продолжали совершенствовать свои окопы. Ясным днем к нам из лесочка, размахивая белым платком, пришли два перебежчика. Остановив­шись у нас, они сразу же получили еду, припасенную для таких случаев: банку тушенки, хлеб, шоколад, сигареты и чай. Перебежчики рассказали то, чего мы еще не зна­ли: размах и точное время начала нашего наступления!

Только 4 июля по телефону мне сказали, что на сле­дующий день начнется наступление. Необходимо было подготовить вооружение и материальные запасы таким образом, чтобы по первой команде их можно было мгно­венно погрузить.

Через полчаса наша позиция кишела артиллерий­скими авиационными наблюдателями. Всем нравилось, что от нас открывался широкий и дальний вид на терри­торию противника.

К сожалению, оживленное движение не укрылось от противника. Прилетели тяжелые «чемоданы» и за пару минут разнесли в щепы заботливо оборудованный и за­маскированный передовой наблюдательный пункт. На­ступление еще не началось, а убитых и раненых было уже много.

Вечером того же дня нам объявили: в 3.00 тяжелая артиллерия и авиация нанесут сокрушительный удар по русским оборонительным позициям и коммуникациям. Нам необходимо занимать позицию передового охра­нения до тех пор, пока не получим приказ отойти на главную линию обороны. То есть с нашей позиции мы не должны были идти в атаку. После того как мы знали, что противнику уже известно время и цель наступления, мне было непонятно, почему, по крайней мере, оно не было отложено.

5 июля 1943 года: к огню русской артиллерии приба­вилась гроза с проливным дождем. Мы не спали всю ночь. Мы отвечали за охрану всех тех, от действий кото­рых в последующие часы многое зависело. Если бы Ива­ны провели удачное нападение, последствия были бы тяжелыми. Выпадение поста наведения авиации, пере­довых артиллерийских наблюдателей, поста артилле­рийской инструментальной разведки и многих других было бы неплохим подспорьем штабу противостоявше­го нам русского гвардейского корпуса. С ними нам было нелегко. Всю ночь движение и громкие шаги, как будто мы были не на передовой, а в глубоком тылу.

3.00. С часами перед глазами мы замерли на пози­ции, ожидая объявленного применения тяжелого воору­жения.

С точностью до минуты загремел весь немецкий фронт, нанося ужасный огневой удар. Высоко над наши­ми головами засвистели тучи снарядов. Цели для этой артподготовки определялись с помощью приборов ар­тиллерийской инструментальной разведки и пристре­ливались одиночными, как бы случайными снарядами в течение многих дней.

Пушки работали с бешеной скоростью — это была тяжкая работа для расчетов, это я знал по Демянску. Из-за главной линии обороны по небу потянулись словно нити, трассы реактивных снарядов. Простым глазом было видно, как вверх в тучи уходят неуклюжие ракеты, чтобы потом, когда у них сгорал маршевый заряд, об­рушиться вниз на позиции противника и их защитников. Может быть, нам еще придется увидеть солдат с разо­рванными легкими и без каких-либо внешних поврежде­ний погибших от разрывов этих ракет, прозванных нами «разрывателями легких». Обороняющиеся также могли сгореть во всепожирающем пламени зажигательной жидкости, которой начинялись увесистые ракеты.

На артподготовку ответила русская тяжелая артил­лерия, но на нее, на уцелевшие позиции, на скопления танков и другой техники противника уже заходили эска­дрильи пикирующих бомбардировщиков.

Тяжелые истребители Ме-110 элегантно пролетали между «хейнкелями» и «штуками», усиливая впечатле­ние от потрясающей картины. Сотни самолетов только в поле моего зрения! Но после выполнения своей жесто­кой работы они вернутся на аэродромы, заправятся, за­грузятся боеприпасами и снова полетят на врага! Всего в начале этой битвы техники действовала тысяча само­летов на узком участке фронта. Вид этой чудовищной разрушительной силы был прекрасный и ужасный одно­временно. Немыслимо, чтобы на позициях противника уцелел хотя бы один человек. Крупнейшая в военной истории битва техники началась. Во время этой огневой подготовки было затрачено больше боеприпасов, чем за Польскую и Французскую кампании, вместе взятые.

Словно из ложи мы наблюдали, как наша дивизия перешла в наступление. Непрерывно стреляя, наши «тигры» двинулись через заграждения противника. Не­смотря на огромное количество истраченных нами бое­припасов, противник оказывал ожесточенное сопротив­ление. Он знал точное время наступления, и это позво­лило ему отвести передовые части в укрытие и сохранить их для обороны. От одного артиллерийского офицера я узнал, что из-за предательства сроки наступления уже переносились два раза. Кажется, во всем этом были за­мешаны силы, о существовании которых в 1941 году мы и не догадывались.