Чтение онлайн

Начались затяжные бои, продолжавшиеся несколько дней. После взаимного истощения сил наступил пере­рыв. Мы приступили к созданию новых полевых укре­плений. Землянку для штурмбаннфюрера Кнёхляйна построили саперы — четыре наката бревен, а на них — слой земли в человеческий рост. Внутри — перегород­ка, отделяющая спальню от рабочего помещения, стены обшиты березовыми бревнышками, печка, сделанная из металлической бочки, свет от аккумуляторов. Води­тель Клееман продолжал работать как денщик, обслу­живая своего шефа. Как-то я сказал ему:

— Стираешь, шьешь, готовишь еду, а на ночь поешь колыбельные?

— Обязательно! Все сделаю, а потом получу Желез­ный крест. Первого класса!

— Не думаю, — я его подзадоривал, но мы друг друга хорошо понимали.

— Сто процентов! А ты пролетишь как фанера. Грют­те тебя представлял к ЖК за твои многократные поиски и разведку на территории противника, разведку дорог и прочее. Старик отклонил: «За что? С ним же ничего не произошло?»

Позднее у меня было время обдумать этот разговор. И тогда: «Возьмите с собой Крафта, этого хитреца. Он отовсюду возвращается». Почему «хитреца»? Я еще ни­когда не разговаривал с командиром. Только получал приказы и докладывал о выполнении.

Из-за потерь я был назначен посыльным и должен был всегда находиться у блиндажа командира. Между посылками Клееман взял меня в оборот и просил ему помочь в его делах. Такие дела мне были ненавистны. Я бы еще сделал бы что-нибудь для адъютанта — «моего ботаника», но этого не требовалось. Я как-то сидел на краю воронки, наполненной коричневой водой, и филь­тровал эту жижу через полевой фильтровальный прибор для командира по заданию командира взвода связи.

Фильтр уже был забит, я его не менял, и он цедил по ка­пельке, пока не появился Клееман. Он сразу же поменял фильтрующий элемент, вода потекла, и он поспешил за­готовить ведро теплой воды «для омовения ног» своего шефа.

Потом мы получили задачу приготовить для офице­ров батальона и приданной артиллерии, выделенной для нашей поддержки, 50 тостов и сделать аккуратные бутерброды. Клееман гаркнул только офицеру для по­ручений свое:

— Слушаюсь, через десять минут будет все готово.

Мы аккуратно нарезали кусочки хлеба, а Клееман обдал их огнем из паяльной лампы, так что они приятно подрумянились. Потом намазали их ливерной колбасой, плавленым сыром и искусственным медом. Бутерброды подозрительно попахивали бензином. «Наверное пото­му, что хлеб везли в бочках из-под бензина...»

Пока я был при блиндаже, у меня была возможность изучить штурмбаннфюрера Кнёхляйна. Его тип совер­шенно не отвечал нашему пониманию офицера СС. Его можно было бы принять за ученого, если бы не резкий командирский голос и подчеркнуто хладнокровные дей­ствия в трудных ситуациях не выдавали в нем команди­ра. Стыд или жалость при достижении им какой-либо цели были ему чужды. В полку его считали дельным офицером. Однако подчиненные, в том числе и офице­ры, придерживались другого мнения, так как, с нашей точки зрения, быть человеком и офицером — не одно и то же. Не нашлось бы никого, кто бы пошел в огонь и спас бы его ценой собственной жизни, как это было с тяжело раненным командиром роты гауптштурмфюре-ром Шределем, когда его вынесли с русских позиций. С тех пор как Кнёхляйн стал командиром 1 -го батальона 3-го пехотного полка, я все время был при его штабе, и лишь изредка бывал в своей 12-й роте 3-го полка

(в 3-м батальоне). А потом меня снова откомандировы­вали к Кнёхляйну (по-видимому, по его настоятельной просьбе). Может быть, то, что я был свидетелем бойни в Парадизе и стрельбы по беззащитным французским женщинам, заставляло его получить меня в свое подчи­нение? До сих пор я думал, что он про меня забыл. Но постоянные задания и бои, которые по своей природе совершенно не дают шанса остаться в живых? При этом я был прикомандирован только к 1-й роте его батальо­на, а не к штабу. Мои рапорта на отпуск постоянно от­клонялись, хотя в отпуске я не был три года. Моя грудь была «девственно чиста» и я не имел ни единой награ­ды, чего, честно сказать, я стыдился. Потому что даже солдаты обоза заслуженно носили Железные кресты за храбрость в бою.

Что можно рассказать о последующем времени? Мне надоело делать записи в моем карманном календаре. Нового ничего не было: постоянные бои, смерть, потери хороших друзей, атаки и отходы.

В начале августа на узком участке фронта мы переш­ли в наступление. Удалось расширить коридор и воз­вратить утраченные зимой позиции. Могил по краям до­рог становилось все больше.

Один раз я с оберштурмфюрером Грютте чуть не по­пал в плен. Мне повезло с большим трудом развернуть машину в занятой противником деревне и уехать под ог­нем русских. В другой раз ночью, когда наше подразде­ление расположилось на отдых, по нам внезапно откры­ла огонь вражеская артиллерия. Наверное, мы были за­мечены кавалерийской разведкой.

Потом мы провели налет на артиллерийскую батарею противника. Захватили пленного и штабные документы. Некоторое время мы занимали оборону под Бяково. Жили в палатках. В качестве огневой поддержки исполь­зовапи две трофейные противотанковые пушки. 29 авгу­ста получил ранение в живот «доброволец» из Баната Хуго Шрок. Через день он скончался в лазарете. Тот спортивный праздник на его родине оказался роковым.

Русские начали широко применять против нас четы­рехмоторные ночные бомбардировщики. Мелкие бом­бы с них сыпались так не прицельно и не регулярно, что казалось, будто экипаж бросает их как уголь в топку, по­этому самолеты эти мы назвали «углекопы».

Однажды ко мне в землянку заявился Мик. Это было как раз во время артналета. Вместе с ним мы ждали, что каждый следующий снаряд пробьет перекрытие зем­лянки. Мик все еще был посыльным в 3-м батальоне.

Он сказал мне:

— А Кнёхляйн крепко взял тебя в аренду.

В перерыв между обстрелом я сбегал в блиндаж к Клееману и принес полбутылки коньяка, которую мы с ним и «уговорили», вспоминая былые дни во Франции, Буви и Бфиффа, пока не послышался окрик:

— Посыльный из 3-го батальона!

Убитых теперь хоронили у позиций в мелких могилах. Тащить их по гати не было никакой возможности. Ране­ных с большим трудом удавалось доставлять по болоту в безопасное место. Сначала для каждого погибшего копали отдельную могилу. Но потом стали их просто складывать в воронки и засыпать.

Шли сильные дожди. Вода была повсюду, затопляла окопы и блиндажи, стояла по колено в ходах сообщений, а в некоторых стрелковых ячейках — по грудь. Началось то же, что и прошлой осенью. Многие заболевали лихо­радкой, стали страдать недержанием. Ночью от разла­гающихся трупов советских солдат на нейтральной по­лосе распространялся ужасный смрад. Советские сна­ряды в который уже раз выбрасывали из могил останки наших солдат. И нам приходилось снова и снова, изви­няясь перед прахом, сваливать их в воронки и засыпать. Наш опорный пункт давно уже называли в полку «пози­ция мертвецов».

После атаки штурмовиков противник перешел в на­ступление и прорвался к командному пункту батальона. Вместе с резервной «ротой» мы остановили его и от­бросили до его собственной дамбы. При этом мы уни­чтожили гранатами два увязших Т-34.

Вернулись отпускники. Однако они не могли доста­точно восполнить потери. Я отправился в блиндаж к са­перам, где вернувшийся из отпуска земляк, отец четве­рых детей, обещал мне рассказать о новостях на роди­не. Я пришел к землянке под проливным дождем, зашел в нее, и тут же вышел наружу по внезапной нужде, из-за того, что замерз. Очнулся лежащим между остатками стволов деревьев. Товарищи разбирали рассыпанные бревна наката блиндажа. Случайный отрикошетивший снаряд 76-мм пушки попал в блиндаж саперов, где на­ходился запас ручных гранат и мин. Все это взорвалось в момент, когда я из него вышел... Слух и способность говорить ко мне постепенно вернулись. Я долго не мог написать цифру «3» и потерял способность запоминать некоторые моменты, из-за чего стал попадать в непри­ятные ситуации.