Чтение онлайн

– Вам нельзя подниматься с постели, – одергивала она меня.

– Почему?

– Врач не велел.

– Какой врач?

– Ваш.

Я злился: зачем говорить такие вещи? И кто ей дал право заходить ко мне в комнату и делать замечания?

По вечерам она иногда сидела у окна в соседней комнате, как будто на дежурстве. Заходила, спрашивала, не надо ли мне чего. Постепенно у меня сложилось впечатление, что у нее в жизни была какая-то утрата и теперь она пытается заглушить печаль в обществе раненого.

По утрам меня обихаживала девушка с веснушками, потом навещал профессор.

– Гут-гут, – говорил профессор. – День ото дня все лучше. У вас крепкий организм. Да и еще бы – в вашем-то возрасте!

Вечером профессор тоже справлялся о моем состоянии, а иногда просто приходил в гости и рассказывал про свою жизнь. Я узнал, что он родился в этом самом доме, здесь же провел и детство. Учился и работал он в Вене, наезжал в Гавайншталь только летом, да и то не всякий год. Теперь, из-за войны, он переехал в свое родовое гнездо на окраине города, у леса, оборудовал тут хирургический кабинет. Переехал вместе с внучкой, студенткой Венской академии художеств. Она тоже родилась здесь, в дедовском доме, и у нее никого не было, кроме него и еще кузена, который тоже в Гавайнштале. О внучке профессор говорил с нежностью – но только не при ней – и один раз даже назвал ее талантливой. Спросить, где родители Габриэлы, как-то не было случая, да это меня, по правде говоря, и не слишком занимало. Заинтриговало меня совсем другое: то, что она художница. До сих пор я считал, что она изучает медицину и ассистирует деду по профессиональным соображениям. В противном случае какой смысл ей имело торчать подле меня? И я как-то даже спросил ее, почему она сейчас не рисует. Она только сморщила лоб и не ответила. А показать свои работы отказалась.

Однажды, от нечего делать, я взялся чистить пистолет. Вошла Габриэла. Увидев у меня в руках оружие, она испуганно спросила, что я еще надумал.

– Хочу пальнуть по Марии Магдалине, – сострил я.

– Нет! – крикнула она, раскидывая руки и закрывая собой барельеф. – Это память о маме. Вы не смеете!

– Пожалуйста, сядьте, Габриэла, – сказал я.

Она послушалась и села, как всегда, на стуле в двух шагах от меня.

– Почему вы каждый день приходите ко мне в комнату, садитесь вот так на стул и смотрите на меня, как будто вы на лекции по анатомии? – стал допытываться я.

Она смахнула рукой три прядки волос со лба и посмотрела на меня, как бы решая, говорить со мной откровенно или нет, но это длилось всего минуту. Она опустила глаза и сказала:

– Я слышала как-то раз, как вы с моим дедушкой говорили о Гете. Неужели вы его читали?

– Читал кое-что. А чему тут удивляться?

Она не ответила, только пожала плечами и взглянула на меня с любопытством. Тогда я сказал, что читал и Байрона, и Шиллера. А потом спросил, читала ли она Лермонтова?

– Нет, – призналась она. – Это кто, русский писатель?

– Это величайший в мире поэт. Если бы он был на моем месте, он не позволил бы вам входить к себе в комнату, потому что вы дурнушка, злюка и вообще из вас слова не вытянешь.

Она встала и молча вышла. Я пожалел о своих словах. Но когда я подумал, что она больше не придет, мне стало совсем не по себе. Тем не менее в тот же день вечером кто-то постучал в дверь. Ее я никак не ждал. Но это была она – с кипой газет и журналов.

– Лермонтов не хочет почитать чего-нибудь?

– Где вы их столько набрали, Габриэла?

– Приходил какой-то русский солдат, спрашивал тех, что на первом этаже, и оставил для них вот это. А они еще не вернулись.

Наши ребята уже несколько дней как встали на ноги и разнюхали дорогу в винные погреба. До них было километра три. Для меня они тоже прихватывали белое австрийское вино, но профессор Штирер запретил мне пить.

– О чем пишут в ваших газетах? – спросила она.

– О мире, – ответил я.

Она отвернулась к окну и вдруг спросила:

– Что же такое война?

– Бойня, и все дела, – ответил я.

– А мир?

– Передышка между бойнями… Чтоб зализывать раны.

У нее расширились глаза, она задумалась на секунду – и рассмеялась. В первый раз я видел, как она смеется. Она подошла к кровати и дружески коснулась меня рукой. Потом вернулась к окну, стала снова вглядываться в даль.

– Лес уже зеленый? – спросил я.

– Только начинает…

– Птицы прилетели?

Она обернулась, взглянула на меня в приливе веселого любопытства:

– А вы что будете делать после войны?

– Я или мы все?

– Ты, – уточнила она.

– Я стану артистом кино. Путешествовать – напутешествовался, водить машину – умею, стрелять из ружья – тоже. Осталось научиться целовать девушек.

Она отвела глаза, улыбаясь, потом спросила:

– Хочешь завтра выйти погулять?

– Если разрешат, с превеликим удовольствием… Но…

– Я попрошу дедушку. Между прочим, он мне сообщил по секрету, что его верхний пациент, если б был посмелее, уже давно спустился бы вниз.

– Передай дедушке, что вот уже три дня, как именно это и делается, когда все спят!

– О господи! – ужаснулась она и посмотрела на меня с укоризной. – И куда же вы ходите?

– До опушки леса, но только я один!

– Ты, ты! Я про тебя и говорю, – подчеркнула она. – А у меня в лесу есть своя поляна.

– Со старым дубом!..

– Нет, вы подумайте! – воскликнула она и потянулась было схватить меня за ухо, но вдруг замерла, может быть, вспомнив, что перед ней чужой солдат – русский, советский, большевик – чужой, как марсианин, семипалый, о трех руках, с другими воззрениями, с другой логикой. И вообще…

– У тебя есть мама? – спросила она.

– Есть. И сестра есть. И дом, где я жил, и школа, где я учил немецкий язык с четвертого класса.

– Да-а?!

– И девушка у меня была любимая, и увел ее один майор-артиллерист: куда мне за майором угнаться!

– Александр… тебя зовут?

– Да, Габриэла.

– Александр… Великий, Александр Храбрый, Александр Хитрый…

– А который из них я?

– Мне самой интересно…

– Дай-ка я посмотрю твою руку, Габриэла. Я умею гадать по руке.

Она шагнула ко мне.

– Иди ближе, Габриэла! Она сделала еще шаг».

– Ну, еще чуть-чуть! Она подошла:

– Какую?

– Обе, – сказал я, взяв ее за руки.

На другое утро я услышал от своего врача: «Зер гут!» Терпкий весенний воздух был уже не опасен для легкого, задетого пулей. Теперь профессор Штирер даже рекомендовал мне прогулки.

День был в самом разгаре, когда я спустился вниз со второго этажа и вышел на яркий солнечный свет; от земли шел животворный дух, и жужжали пчелы. В палисаднике перед домом Габриэла, сидя на корточках, вскапывала землю широким ножом и сажала цветы. С крыльца я следил за каждым ее движением. Потом сошел вниз и остановился в нескольких шагах от нее.