Галина Волчек как правило вне правил
Шрифт:
Тогда она не знала, что через несколько лет смех зрительного зала при ее появлении на сцене поселит в ней веру в себя. А так она часами до одури тупо таращилась в зеркало, и то, что она там видела, ее не особо радовало. С годами чувство неприятия собственного изображения не прошло. Во всяком случае, даже сейчас, когда она входит в лифт с зеркалом, я замечаю, она старается в него не смотреть.
Но внешность была лишь частью комплексов. Мешали природная зажатость и стеснительность, и она сама для себя закрыла все театральные кружки и студии, где собирались красивые и интересные девочки и разыгрывали сцены, а то и целые спектакли.
– Но, в конце концов, – спрашиваю я ее, – ведь вы выросли в профессиональной среде, чего, казалось бы, проще – попросить помощи у отца?
– Я знала, что хочу быть актрисой. Но произнести это вслух было – упаси бог. Единственный, к кому я решилась пойти, – это Ромм, и он в конечном счете решил – теперь это можно сказать точно – мою судьбу.
Она рассказывает, как вошла в кабинет, похожий на пенал. Ромм внимательно посмотрел на нее сквозь очки. Не говоря ни слова, дал понять, что слушает ее. Она с пересохшим от трясучки горлом, с вспотевшими руками встала напротив него и впервые в своей жизни прочитала вслух жанровую сцену из «Тихого Дона», потом что-то еще. Закончила. Замерла.
ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – Много раз впоследствии я испытывала страх, волнение, ужас перед встречей со зрителем, но не знаю, было ли в моей жизни подобное испытание. Когда пришла в себя, увидела, как Ромм, сидя в своем всегдашнем кресле, гонял губами папиросу из одного угла рта в другой, вцепился руками в подлокотники. Похоже, он волновался не меньше меня.
Ромм еще раз очень внимательно посмотрел на стоящее перед ним ослабшее существо. Взял бумажку. Что-то написал. Свернул.
– На, отдашь Кареву. Не бойся. Иди поступать.
– А что там было написано? – спрашиваю я.
– Ты знаешь, при всем своем любопытстве я ее от страха не прочитала. Прошло много лет, и Карев – один из моих педагогов – незадолго до своей кончины встретил меня где-то и сказал: «Галя, я должен отдать тебе записку Ромма. Я ее храню. Там написано все правильно».
Благословение Ромма было кратким и нешумным. Но путь в артистки Галины Волчек был усыпан, как и положено будущей звезде, не розами, а… химическими элементами. И это не научный образ, а конкретная мука, боль и ужас, которые мешали осуществлению мечты – получению аттестата зрелости. Только с ним можно было отправиться в театральный институт.
1951
{МОСКВА. УЛИЦА ЩУКИНА. ТЕАТРАЛЬНОЕ УЧИЛИЩЕ}
Волчек среди красоток. Держится в стороне. Красотки то и дело смотрят в зеркало, небрежно поправляют волосы и широкие юбки клеш, только что вошедшие в моду. Волчек одергивает свой синий шерстяной костюм и с тоской смотрит на дверь, где преисполненная важности блондинка звонким голосом выкрикивает фамилии «пятерок» абитуриентов.
– Вы не могли бы меня послушать? – обращается Волчек тихо к мимо проходящему человеку, лысому и очень пожилому.
– Вы что? У нас уже третий тур. А был и второй, и первый. Вы разве не знаете этого, милая барышня?
– Значит, нельзя? – почему-то обрадованно выкрикивает она, и ее столь неуместная радость озадачивает лысого человека. Он пристально смотрит на нее. После небольшой паузы, за которую успевает рассмотреть ее с головы до ног, произносит:
– И вот что, девушка… Поверьте моему опыту…
В таком образе Галя поступала в театральный институт
Ялта, Середина 50-х. Борис Волчек с Марией Мироновой и оператором Эдуардом Тиссе
Отец был решительно против ее поступления в театральный. Он уговаривал дочь пойти, ну в крайнем случае, на сценарный во ВГИК – сочинения она писать умела, хотя и с ошибками. Борис Волчек даже сделал несколько предусмотрительных шагов на тот случай, если Галя не поступит на гуманитарный факультет, – он договорился с дальним родственником, что ее возьмут в Институт гидромелиорации.
Представить ее специалистом, осушающим болота в интересах народного хозяйства, нельзя и в страшном сне. Поэтому, благословив судьбу, что отец отбыл на съемки в Ялту, Галя прямым ходом отправилась во МХАТ, где, между прочим, без особого труда и к удивлению матери дошла до третьего тура.
– Тебя не примут все равно. Я узнала – там одни блатные поступают, – сказала ей Вера Исааковна и принялась уговаривать дочь повторить то, что делают «умные девочки» из хороших семей, – сдавать экзамены по кругу. То есть во все театральные училища в расчете на то, что где-то да проскочит.
ГАЛИНА ВОЛЧЕК: – Я хотела только во МХАТ и не собиралась бегать по институтам. Но мать сказала: «Ты убьешь отца», и я, как овца, пошла за ней в Щукинское. Я подумала, что отец и так из-за меня настрадался и в школе, и потом в экстернате. «Я могу принести для него такую жертву, – решила про себя, – сделаю вид, что поступаю в “Щуку”».
Придя под конвоем Веры Исааковны на улицу Вахтангова, она и не знала, какая приятная новость ее здесь ждет.
– Вы не могли бы меня послушать? – спросила она лысого дядечку, который быстро шел по коридору. – Я могу почитать вам отрывок.
– Да вы что? У нас уже третий тур кончается. А был и второй, и первый…
В глазах его Волчек прочла: «Откуда вы свалились, милая барышня?» И она обрадованно выпалила: «Значит, нельзя?» – чем привела лысого человека в еще большее недоумение. Он опытным глазом осмотрел ее с головы до ног и произнес:
– И вот что, девушка… Поверьте моему опыту… Не стоит вам поступать. Вас все равно не примут. Не теряйте время.
Эти слова развернули счастливую Волчек на 180 градусов, и она с глазами, полными мольбы, сменила счастливую интонацию на тон заправской попрошайки. Может, эта разительная перемена в голосе, подкрепленная отчаянием в глазах, может быть, еще что-то изменили ход событий. Человек сдался:
– Пойдете в последней пятерке.
И быстро ушел, очевидно удивляясь разнообразию человеческих типов и их нечеловеческих желаний.
Галина вошла с последней пятеркой среди девушек модельного типа. Претенденток усадили на скамеечку у стены, на них в упор смотрела вся «тяжелая артиллерия» Вахтанговского театра – не менее сорока знаменитостей: Толчанов, Шихматов, Понсова… И вскоре выяснилось, что соседство Волчек с фотомоделями не обещает ей ничего хорошего. Члены комиссии сначала хихикали, глядя на стеснительную толстушку, перемигивались между собой и что-то нашептывали друг другу.
– А я была абсолютно спокойна, – говорит Волчек, – я же в отличие от других совсем не хотела поступать в Щукинское. Мне-то как раз было все равно – примут, не примут…
Когда Волчек, похожая на девочку, нарядившуюся депутатом Верховного Совета из глубинки (коса, уложенная в пучок, синий пиджак в полоску с плечами, юбка ниже колен), начала читать прозу и басню, смех членов комиссии перешел в нескрываемый хохот. С повизгиванием смеялась прекрасная характерная артистка Понсова, очевидно почувствовав в абитуриентке родственную душу. Другие, вытирая слезы, махали руками, просили прекратить декламацию и не мучить уважаемую комиссию, чем окончательно запутали абитуриентку.