Чтение онлайн

– Если центурионы недовольны, армия не пойдет, – сказал я, меняя тему.

– Они пойдут, – возразил Процилл. – Цезарь созывает собрание офицеров и центурионов. Они еще будут проситься в бой.

Процилл много времени проводил с Цезарем и был его восторженным поклонником, как и многие такие же молодые люди. Он, кажется, думал, будто для Цезаря нет ничего невыполнимого. В тот момент мне трудно было с ним согласиться. Триста шестьдесят центурионов – такая толпа, которую тяжело убедить. Справедливости ради следует отметить, что не для всех наших молодых офицеров военное дело было тяжким трудом. Публий Красс, которому не было еще тридцати лет, был назначен Цезарем на должность начальника его конницы и обучал конников на удивление строго. Лабиен, главный заместитель Цезаря, был опытным человеком. Среди его подчиненных было много выдающихся офицеров на всех должностях, начиная с командира легиона и до лучших военных трибунов. Но теперь, собранные вместе, все они выглядели по-разному, но одинаково мрачно.

Цезарь не стал терять время на вопросы о том, как мы себя чувствуем. Он был сердит и сделал нам очень суровый выговор по поводу того, что у нас есть собственное мнение о плане ведения войны, а это не наше дело. Таким образом он заставил нас молчать: ведь он говорил правду. В то же время презрение Цезаря успокоило нас и придало бодрости. Он в общих чертах обрисовал положение дел с Ариовистом и заявил нам, что, по его мнению, германцы не станут сражаться. Разумеется, после этих слов мы сами себе показались глупцами. Затем он подробно и с очень ядовитыми насмешками заговорил о славе германцев как грозных воинов и не оставил от нее и следа. После этих доводов Цезарь немного помолчал, давая нам время устыдиться нашего панического страха. А потом, прежде чем мы успели опомниться, он нанес удар. Он предположил, точнее, высокомерно заявил: вся его прошлая служба доказывает, что его компетентность не может быть поставлена под сомнение. Он подготовил запасы продовольствия, средства перевозки и проводников. Поэтому он намерен немедленно сняться с лагеря и выступить в поход. Если армия боится следовать за ним, он пойдет с одним десятым легионом. Этот легион его знает, и Цезарь полностью доверяет ему.

Как только он кончил, мы заговорили все сразу, так что голоса слились в один общий гул. Десятый легион был полон гордости из-за похвалы и заверил Цезаря, что тот верно выбрал, кого наделить своим доверием. Другие легионы были в бешенстве от того, что десятый их обошел, и хотели только одного – восстановить свое доброе имя. Закончилось все тем, что каждый легион послал к Цезарю представителей заявить о своей верности и полном понимании того, что управлять военными действиями – дело полководца. Цезарь принял эти извинения, но снисходительно, так, чтобы легионы не утратили свой боевой пыл, и они его явно сохранили. Что касается меня, я теперь был согласен с Проциллом: Цезарь может все. Удивительно, в каком прекрасном настроении мы на следующий день свернули лагерь и выступили в поход.

На седьмой день после этого, в начале сентября, мы подошли к германскому лагерю, который находился возле Рейна. Король Ариовист согласился на переговоры с Цезарем, от которых раньше отказывался. Потом был обмен посланиями. В конце концов было решено, что два предводителя встретятся на небольшом холме между лагерями, каждый придет в сопровождении конного отряда и поднимется на холм со свитой из десяти человек. Все это было выполнено точно до мельчайших подробностей. Цезарь, не имевший желания доверять свою жизнь конникам-галлам, посадил на коней десятый легион и явился на встречу с группой своих офицеров, в которую вошел и Процилл, поскольку было известно, что Ариовист знает галльский язык.

Германцы очень похожи на галлов, но цвет волос у них ближе к белому, чем к рыжему. Они говорят на своем собственном языке и одеваются по большей части просто в шкуры, хотя вожди, как правило, носят рубаху и штаны, как и вожди Длинноволосой Галлии. Их лошади не идут ни в какое сравнение ни с нашими, ни с галльскими. По этой причине германцы смешивают свою конницу с пехотой. Пеших воинов в эти отряды отбирают за быстроту бега, они бегут держась за лошадей. Такое смешанное войско – очень грозная сила, но их конница и сама по себе обычно действует наступательно и теснит противника.

Задолго до того, как Цезарь и Ариовист договорили то, что хотели сказать, германские сопровождающие стали понемногу подтягиваться к холму. От них начали отделяться группы в несколько человек, которые подъезжали к нашим конникам и бросали в них камни или ударяли их своим оружием. Цезарь тут же прекратил переговоры, вернулся к своим войскам и отошел с ними от холма раньше, чем стычки переросли в бой между целыми отрядами. Ему совершенно было не нужно, чтобы германцы распустили слух, будто он вероломно нарушил перемирие.

Цезарь вернулся к себе – в лагерь десятого легиона. Там солдаты были полны негодования не только из-за поведения германцев, но также из-за слов Ариовиста, которые передали им офицеры. Таких наглых слов невозможно было терпеть. Король германцев заявил, что хорошо знает, как желают смерти Цезаря некоторые влиятельные люди в Риме, и сказал, что, может быть, посчитает для себя выгодным оказать им эту услугу. Очень скоро эта новость облетела весь лагерь, и остальные легионы, безгранично преданные Цезарю после Безансона, вслед за десятым были охвачены жаждой боя.

Но пока Ариовист продолжал тянуть время. Он направил к нам еще нескольких посланцев и через них передал, что хочет возобновить прерванные переговоры. Если Цезарь не может прийти на них лично, пусть пришлет кого-нибудь из своего штаба.

Цезарь задумался. Всегда и во всем он старался поступать так, чтобы быть правым. Он и без слов Ариовиста помнил, что у германца есть друзья в Риме. Но подвергать себя новым унижениям означало терять свое достоинство. Помимо того, это было крайне опасно. Дикарю нельзя доверять. Однако Цезарь не хотел подвергнуть опасности и кого-нибудь из своего штаба.

– Не хочешь сделать это вместо меня? – наконец предложил он Проциллу. – Король говорит по-галльски, да и у него сейчас ссора не с галлами, а с римлянами. Положение твоего отца в провинции поднимает твой престиж, и я пошлю с тобой торговца Меттия, который связан с королем узами гостеприимства.

Процилл с большой охотой взялся за это дело. После безансонской паники он все время чувствовал себя виноватым, и, хотя Цезарь ни слова не сказал о его болтливости, Процилл понимал, что Цезарь, вероятно, знает о ней. Поэтому он, стараясь выполнить это поручение как можно лучше, даже надел для этого случая галльскую одежду, которую носил очень редко, и отправился в лагерь германцев.

Перед этим несколько дней подряд мы и они обменивались посланиями и сообщениями разного рода, поэтому Цезарь и Процилл считали, что король хочет лишь одного – выиграть время. Но лишь теперь стало понятно, что он готовил ловушку для Цезаря или человека из его штаба. Обнаружив, что посол – всего лишь молодой галл, король пришел в бешенство и закричал, что Процилл – римский лазутчик. Когда молодой человек попытался защищаться, Ариовист велел своим людям побоями заставить его замолчать, а потом увести прочь. Затем они посадили Процилла на цепь, как пса: не только сковали его руки и ноги, но и прикрепили цепью его шею к дереву. Германцы хвалились тем, что не спят под крышей уже четырнадцать лет – со времени своего входа в Галлию. Они имели в виду, что живут в повозках или кожаных палатках, которые быстро разбивают всюду, где становятся лагерем. В одной из таких палаток, где было очень темно и отвратительно пахло, Процилл и находился в заточении под охраной двух стражников, не знавших галльского языка. О Марке Меттии он ничего не смог узнать от своих угрюмых соседей по палатке.

Цезарь был ошеломлен подобным поворотом событий. Он любил молодого Процилла и очень уважал его отца, на чье влияние в провинции полагался во многих делах. Цезарь понимал, что не должен впадать в отчаяние из-за того, что нельзя изменить, и поспешно бросаться в бой по личным причинам. Только успех мог укрепить верность его легионов. И все же он действительно страдал из-за отсутствия новостей о Процилле. К сожалению, после самых первых сведений его галльские лазутчики не смогли узнать ничего.