Чтение онлайн

Так или иначе, в один прекрасный день нам дают увольнительную, и мы идем в городок.

Наши парни шибко недовольны, если учесть, что в этой самой Саудовской Аравии нет ни виски, ни женщин. Больше того, виски и женщины здесь запрещены законом – ну, виски точно, да и женщины, пожалуй, тоже. Иначе чего ради им бегать по округе внутри огроменных плащей, так что ничего, кроме их глаз, и не увидишь. А-рабские мужчины тоже носят такие плащи, и большинство из них расхаживает в тапочках с загнутыми кверху носами. Кто-то говорит, что когда они в этой чертовой пустыне садятся посрать, то обеими руками за эти загнутые носы держатся. Так им, мол, легче равновесие сохранять. Вот такие дела.

В общем, я прикидываю, что раз уж я здесь на базаре, я вполне мог бы послать малышу Форресту еще один подарок. Пусть он не думает, что я с края земли упал. Я захожу в одну из лавок и оглядываю все тамошнее говно. Как раз тут хозяин лавки выходит и спрашивает, что мне нужно. Я говорю ему, что мне нужен подарок для моего сына, и глаза его мигом вспыхивают. Он исчезает за какой-то старой занавеской в задней части лавки и возвращается с пыльным деревянным футляром, который он кладет на прилавок. Когда хозяин открывает футляр, я вижу внутри большой сверкающий нож.

Хозяин лавки очень осторожно пробегает пальцами по ручке ножа, которая сделана из черного дерева с уймой вставленных туда самоцветов. Короче, это кривой нож с толстым лезвием, гравированным всевозможными затейливыми а-рабскими письменами.

– Этот кинжал наш великий освободитель Саладин Великолепный носил, когда он в двенадцатом столетии победил крестоносцев! – говорит хозяин лавки. – Ему цены нет.

– Да? – спрашиваю. – Как же мне тогда узнать, сколько он стоит?

– Для вас, – говорит а-раб, – всего девятнадцать девяносто пять.

Тогда я покупаю кинжал, думая, что тут наверняка какой-то подвох. Например, записка, которую я хочу с ним послать, будет стоить тысячу баксов, но ничего такого. По сути, чувак говорит, что бесплатно отправит его в США. Я прикинул, что против такого уже не попрешь, и написал малышу Форресту записку. Я пересказал ему историю ножа, как мне изложил ее хозяин лавки, и предупредил его, чтобы он особо его пальцами не тер. Этот нож, написал я, такой острый, что может бумагу резать. Я точно знал, что малыш Форрест спятит от радости, когда его заполучит.

Дальше мы с парнями продолжили гулять по улицам. Все типа ворчат, потому как делать им там на самом деле нечего, кроме как покупать сувениры и кофе пить. Мы прошли целую уйму древних темных проулков, где народ продает все от бананов до лейкопластырей, когда я вдруг вижу картину, которая вроде как заставляет меня остановиться. Там на два воткнутых в землю шеста водружен небольшой зонтик, а под ним лежит чувак, пьет из большого кувшина что-то прохладительное и играет на шарманке. Лица чувака мне не видно, но на конце веревки, которую он держит, топчется здоровенный орангутан, очень на вид знакомый. Орангутан исполняет всякие там танцы, а перед чуваком на земле лежит консервная банка. Понятное дело, он нищий.

Я подошел поближе, и орангутан какую-то секунду вроде как странно на меня смотрел, а потом прыгнул мне на руки. Весил он немало и сшиб меня на землю, а когда я поднял глаза, то понял, что смотрю в лицо старины Сью, моего друга еще с тех старых добрых деньков, когда я был космонавтом в Новой Гвинее. Сью клацает зубами, награждает меня огроменными слюнявыми поцелуями, болтает и хнычет.

– Руки прочь от этой обезьяны, – произносит голос – и вы догадайтесь чей! Я заглянул под зонтик – и ёксель-моксель, там сидит старый добрый лейтенант Ден! Я был так удивлен, что чуть в обморок не хлопнулся.

– Будь я проклят! – говорит лейтенант Ден. – Это ты, Гамп?

– Так точно, сэр, – говорю. – Он самый.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– По-моему, тот же вопрос я мог бы задать и тебе, – был мой ответ.

Лейтенант Ден теперь смотрится куда здоровей, чем когда я последний раз его видел. А было это уже после того, как полковник Норт засунул его в армейский госпиталь Уолтера Рида. Его невесть как избавили от кашля, он набрал вес, а в его глазах появился блеск, которого раньше там не было.

– Да, Гамп, – говорит лейтенант Ден, – я читал в газетах, что ты не тратил зря время, оставаясь в опале. Ты обмишулил аятоллу, угодил в тюрьму за неуважение к Конгрессу, устроил погром в каком-то религиозном тематическом парке, был арестован и отдан под суд за надувательство миллионов людей, оказался ответственным за величайшую морскую экологическую катастрофу в мире и каким-то хреном умудрился положить конец коммунизму в Европе. Если все это сложить, я бы сказал, что ты провел несколько славных лет.

– Угу, – говорю, – примерно так все и есть.

А лейтенант Ден все это время пытался выправиться. Поначалу он почти сдался, попав к Уолтеру Риду, но доктора в конечном итоге убедили его в том, что у него осталось еще несколько славных годков. Ден выправил дела со своей армейской пенсией, и ему больше не приходилось все время жить с протянутой рукой. Он немного попутешествовал по округе, в основном на армейских самолетах, что позволяла ему пенсия, и именно так добрался сюда, в Саудовскую Аравию.

Как-то раз, говорит Ден, он побывал в Новом Орлеане – просто посмотреть на те места, где мы жили, вспомнить те времена и раздобыть себе малость славных устриц на половинке раковины. Он говорит, что в отличие от большинства мест оно не так уж и изменилось. Однажды он сидел в сквере Джексона, где я когда-то играл как человек-оркестр, – и тут, ёксель-моксель, к нему подбегает обезьяна, в которой он узнал старину Сью. Сью добывал себе пропитание, вроде как таскаясь за теми чуваками, что поют и танцуют за деньги на улицах, а потом и сам немного выучился танцевать. Когда все набирали достаточно монет в консервные банки, Сью просто хватал то, что считал своей долей, и делал ноги.

В общем, эти двое скорешились, и Сью стал возить Дена по городу в тележке, потому как искусственные ноги по-прежнему чертовски Дена раздражали, хотя он все еще таскал их с собой.

– Если они мне понадобятся, я их надену, – говорит Ден. – Но, говоря откровенно, проще на жопе сидеть.

– По-прежнему не понимаю, почему ты здесь, – говорю.

– Потому что идет война, Форрест. Моя семья уже девять поколений не пропускала ни одной войны, и я этот послужной список портить не собираюсь.