Чтение онлайн

Они знали, что Микеланджело высоко ценил Савонаролу и хотя не разделял взглядов знаменитого реформатора на искусство, но настолько любил его проповеди, что некоторые из них постоянно носил с собой и перечитывал в свободные минуты. Он считал гибель Савонаролы незаменимой потерей для христианства и соответственно с этим хотел изобразить в своей группе опечаленную церковь, оплакивающую вторично убитого Христа.

Действительно, в это время в Риме, который должен был служить исходным пунктом христианства, трудно было найти какие-либо следы первоначального учения Спасителя. Преемник св. Петра, облечённый высшим духовным саном, по своему светскому образу жизни составлял предмет соблазна для всех верующих. Он собрал вокруг себя род гарема и не пренебрегал никакими средствами, чтобы увеличить внешним блеском и пышностью значение своей фамилии и по возможности обеспечить будущее своих детей. Хотя подобный способ действий был в духе тогдашних властелинов Италии, но папа был вдвойне достоин осуждения, как глава церкви, который должен был служить примером для простых смертных. Из всех пороков, отличавших Александра VI, ложь стояла на первом плане; он пользовался ею при всяком удобном случае так мастерски и с такой наглостью, что в этом отношении никто не мог сравниться с ним. Тем не менее, хотя его лицемерие было известно всему миру, а равно и распущенность папского двора, жители Рима должны были молча покориться такому порядку вещей.

Однако при всех своих недостатках Александр VI был далеко не так жестокосерд, как его сын Чезаре; ему всегда стоило большого труда отказать в просьбе красивой женщине или кому-либо из членов своей семьи. Он особенно любил Лукрецию за добродушие и кроткий характер, между тем как её браться нередко возбуждали его неудовольствие своими непомерными притязаниями. Такой момент наступил вскоре после удаления Лукреции в монастырь San Sisto, так как в это время Чезаре навлёк на себя гнев отца новой выходкой.

Чезаре давно хотел сложить с себя кардинальское достоинство и сделаться владетельным князем. Поэтому в один прекрасный день он предложил папе назначить вместо него кардиналом его брата Джоффре и обвенчать с ним жену последнего, донну Санчию, с которой он несколько лет находился в открытой любовной связи. Это предложение настолько возмутило папу, что он приказал дону Джоффре немедленно уехать из Рима с молодой женой, и в то же время отправил Чезаре с поручением в Казину. При этом папа объявил в гневе, что не желает долее держать при себе кого-либо из своих детей или родственников.

Но Александр VI принадлежал к числу тех людей, которые не в состоянии выполнить подобное намерение, потому что по своему характеру не мог выносить долгой разлуки с семьёй.

Он уже отчасти раскаялся в своём поспешном решении в тот вечер, когда в его комнату неожиданно вошла женщина под вуалью, бросилась перед ним на колени, покрывая слезами и поцелуями его руки. Это была Лукреция. Она услышала в своём монастырском уединении, что её отец живёт один в Ватикане; это дало ей надежду, что он, быть может, исполнит её заветное желание.

Расчёт её оказался верным, потому что Александр при встрече с ней был более тронут, нежели разгневан. Он встал с кресла и обнял свою дочь с отеческой нежностью; при этом Лукреция робко объявила ему, что только тогда решилась прийти к нему, когда узнала о его одиночестве. Затем он ласково взял её за обе руки и, посадив рядом с собой, спросил, согласна ли она исполнить его волю относительно развода с мужем.

Лукреция ответила, что не только пребывание в монастыре, но никакие молитвы, истязания и посты не могут уничтожить её привязанности к Джьованни Пезаро и что она скорее готова умереть, нежели выйти замуж за кого-либо другого.

Голос её задрожал при последних словах, потому что она искренно любила Джьованни и монастырское уединение ещё более усилило эту привязанность. Но у неё недостало смелости сказать отцу, что при муже она не чувствовала своего двусмысленного общественного положения. Во время непродолжительного супружества она беззаботно наслаждалась жизнью благодаря своему весёлому характеру, и только неприязнь Чезаре Борджиа к Джьованни отчасти нарушала её счастье.

Папа находился в довольно затруднительном положении, потому что уже назначил комиссию под председательством двух кардиналов, которая должна была заняться разводом и найти для этого достаточный повод. Граф Джьованни обратился к своему родственнику, Лодовико Моро, и умолял его о помощи; но миланский герцог ответил резким отказом, так как не хотел идти наперекор планам Чезаре Борджиа, который внушал общий страх.

Просьба Лукреции заставила Александра поколебаться в своей решимости. Одну минуту он рассердился на дочь, грозил, что отошлёт её в Испанию к своим родственникам, которые жили в Валенсии; но это была не более как мимолётная вспышка гнева. В следующую минуту он думал только о том, чтобы утешить плачущую молодую женщину, и обещал подумать о её просьбе; но при этом взял с неё слово, что она пробудет ещё восемь дней в монастыре San Sisto.

Лукреция с благодарностью поцеловала руку папы и обещала исполнить всё, что он требует от неё. Затем она заговорила о своей приятельнице Джулии Фарнезе, о воспитательнице Адриане и своей матери Ваноцце, так что её весёлая, задушевная болтовня мало-помалу вызвала воспоминания престарелого папы о многих счастливых часах. Он начал придумывать, каким образом исполнить желание Лукреции и снова доставить себе некоторые развлечения.

Лукреция вернулась в монастырь ещё на восемь дней, но не с тем, чтобы провести их в уединении и тихом созерцании, согласно обещанию, данному папе. Она хотела воспользоваться этим временем для личного свидания со своим мужем. Ей удалось без особого труда заручиться дозволением настоятельницы San Sisto, чтобы посетить папу в Ватикане, поэтому на этот раз она знала, как приступить к делу, чтобы добиться всего, что ей было нужно для путешествия в Пезаро.

Само собой разумеется, что Лукреция не могла открыто явиться в Пезаро, как супруга Джьованни Сфорца, и должна была устроить своё свидание с мужем таким образом, чтобы никто не подозревал о её приезде. Поэтому она отправила вперёд слугу, который снял ей помещение в одной из вилл поблизости Пезаро, и остановилась здесь со своей свитой. Но так как сам хозяин занимал часть виллы, то необходимо было подыскать для свидания более безопасное место.

Лукреция вспомнила о старой колдунье, предсказание которой произвело на неё такое сильное впечатление, и решилась воспользоваться ею в данном случае.

Старуха, по обыкновению, сидела у развалин древнего храма, где находилось её таинственное жилище, когда к ней подошла молодая женщина под густой вуалью в сопровождении слуги и подала ей письмо для передачи графу Джьованни Сфорца. Старуха вместо ответа потребовала, чтобы посетительница подняла густую вуаль, скрывавшую её лицо. Лукреция после некоторого колебания покорилась этому требованию. В памяти колдуньи тотчас же воскресло прошлое. Тогда уже знатные посетители показались ей подозрительными, но теперь она сразу поняла всё, тем более что слухи о насильственной разлуке графа Пезаро с женой проникли в её уединённое убежище. Страсть к интриге, свойственная многим пожилым женщинам, заговорила в ней; и так как она получила от молодой синьоры больше денег, нежели имела когда-либо в руках, то с величайшей готовностью взялась выполнить возложенное на неё поручение.

Она осторожно прокралась в замок и, передав по назначению письмо Лукреции, вернулась с ответом, что граф явится через несколько минут. Затем она дождалась прихода правителя Пезаро и, оставив супругов вдвоём, села у входа, чтобы сторожить их.

Свидание Лукреции и графа Джьованни было самое нежное и восторженное. Они искренно любили друг друга, и хотя им не раз приходилось расставаться прежде, но что значили эти разлуки на определённый срок, при постоянном обмене письмами по сравнению с тем, что им пришлось испытать в последнее время! Их разлучили насильственно, заставили прервать всякие отношения, лишили надежды увидеться когда-либо!

А теперь они не только встретились снова, но Лукреция говорила с уверенностью о возможности их скорого соединения. Она хотела просить папу, чтобы он отправил её с мужем в какую-нибудь отдалённую страну, где бы ничто не нарушало их счастья и Джьованни мог продолжать свою военную карьеру. Хотя среда, в которой выросла Лукреция, менее всего могла развить в ней сентиментальность, но под влиянием любви она искренно мечтала о том, чтобы найти где-нибудь вдали от Рима мирный уголок, где бы она могла вполне предаться своей привязанности.