Чтение онлайн

Николай оказался хорошим приказчиком. Дело было ему по душе, "чистое", как говорят о торговле железом, поставленное действительно очень "добросовестно", привык он к нему быстро. Через год уже не было никаких препятствий, чтобы осуществилось обещание Ильи Финогеныча:

Николай мог взять в кредит товар и открыть свою лавку где-нибудь в селе. Но Николай медлил. В сущности, ему чрезвычайно нравилась новая жизнь: он так привязался к Илье Финогенычу; так было приятно изучать незнакомое дело, нимало не становясь в зависимость от барышей и убытков; так было хорошо чередовать это дело разговорами, книжками, знакомствами. Старик, в свою очередь, молчал: ему жаль было расстаться с Николаем, он любил его, он отводил с ним душу. Кроме Николая, конечно, находились еще люди, льнувшие к Илье Финогенычу, жаждавшие его речей, его наставлений, но никто из них не возбуждал в нем таких родственных, таких теплых чувств.

И не мудрено: в семье Илья Финогеныч не обретал участия; он давно уже убедился, что "бабы его тянут не туда":

у дочерей женихи да наряды на уме, а у жены наряды, сплетни да стуколка. Приказчики, и те относились к нему как к "блаженному", не прочь были поглумиться за его спиною. И вот Николай был единственный человек в доме, понимавший Илью Финогеныча, любивший его, благоговевший перед ним. "Он мне очаг мой унылый скрасил!" - говорил о нем старик.

Стояли знойные июльские дни, и в городе опять собралась ярмарка. Все городские лавки перебрались на выгон, в том числе и лавка Ильи Финогеныча. Николай с раннего утра уходил туда и возвращался в город вечером, весь в пыли, усталый, охрипший, со звоном в ушах от непрестанного грохота и стука железа. Зато хорошо было вечером в тенистом хозяйском саду...

Высоко-высоко на совершенно черном небе сверкали звезды. Шум улегся; воздух был тепел и неподвижен. Под густыми ветвями липы горела лампа, сидели люди вокруг стола. Искривленное лицо Ильи Финогеныча выделялось своими характерными, сердитыми чертами; младшая его дочь, Варя, разливала чай; дальше размещались: румяный юноша с большими восторженными глазами, в светлом пиджачке и цветном галстуке, - сын богатого бакалейщика; учитель географии из уездного училища, Дмитрий Борисыч; прасол Федосей Лукич в поддевке и высоких сапогах, весь черный от загара и знойных степных ветров... Все эти люди, с легкой руки остряка-нотариуса, известны были в городке под именем "утопистов".

В матовом свете лампы зелень казалась какою-то фантастической. Зато несколько шагов в сторону стояла непроницаемая темнота: глаз едва различал густую толпу деревьев, кустарники, дорожки, дом, притаившийся в купах сирени. Пахло липой, цветами из ближней клумбы, свежестью. Издали долетали звуки музыки, странно и страстно оживляя немую тишину ночи, - это играли в городском саду какой-то модный вальс.

– Едете в клуб, Варвара Ильинишна? Нонче ожидают чрезвычайного оживления-с, - произнес юноша.

Варя презрительно пожала плечами.

– Ужасное оживление?
– сказала она.
– Я и вообще равнодушна к подобным удовольствиям, а с этими наезжими кавалерами и вовсе я не желаю встречаться. Только и разговору - каков урожай да почем рабочие руки!

– Н-да-с... это точно-с... развязки мало-с, - пробормотал юноша.

– Ох, Варвара, - сказал Илья Финогеныч, морщась, точно от боли, - с которых это пор? Неделю сидишь, это верно, а то ведь ни одного танцевального вечера не пропустишь.

– Ну, папаша, вы уж всегда... Конечно, приятно поплясать и послушать музыку... И тем больше - Надя с мамашей настаивают, но ежели вы воображаете, что для меня танцы составляют важность, - ошибаетесь!.. Я нонче, сами знаете, каталог вам переписывала.

В это время в доме открылось окно, и послышался слащавый, но вместе с тем и раздражительный голос:

– Варя, так ты решительно не поедешь?

– Ах, Надя!.. Ведь я уж сказала.

– Бессовестная! Сама Филиппу Филиппычу кадриль обещала, а сама фантазии теперь затеваешь.

Варя вспыхнула до ушей.

– Сделайте милость!
– крикнула она.
– Можете оставить ваши наставления при себе.

Казалось, ссора готова была вспыхнуть между сестрами. Илья Финогеныч опять болезненно сморщился, гости потупились... Вдруг Надя вкрадчиво произнесла:

– Милочка, я твою брошку надену... Можно?

– Сколько хочешь.

Окно захлопнулось, и вскоре послышался треск экипажа, съезжавшего со двора. Несколько мгновений длилось неловкое молчание...

– Так вот, Митрий Борисыч, - сказал Илья Финогеныч, - на чем, бишь, мы остановились?.. Да, Спенсер к тому и ведет, что в басне Агриппы представлено. А короче сказать: всяк сверчок знай свой шесток и с суконным рылом в калашный ряд не суйся.

– На этот предмет ловкая статейка в "Отечественных записках", - робко вставил юноша.

– Вот вы говорите - Спенсер, Илья Финогеныч, - сказал прасол, - а я по зиме гонял быков в Питер, так мне попался человек один, из раскольников... Знаете, из новеньких, в кургузом платье... Имели мы с ним разговорец в Палкином трактире. Царство, говорит, что снасть: есть махонькие колеса и есть побольше, и винты разные, и рычажки, и зубья, и вроде как передаточные ремни... Беднота, говорит, в то же число входит, без нее вся механика прекратится. И без торгового человека прекратится, и без судьи, и без воина... Мало того, вон, говорит, и тот нужен, и тот обозначает вроде, как бы сказать, гайки али винтика. Все одно к одному цепляется: звено в звено. А я спрашиваю: ну, как же, умный человек, кровопролитие понимать и тому подобное? Это, говорит, нужно понимать на манер подмазки: как снасть на масле, так всякое, говорит, общежитие на крови держится... Вот какой философ!

– Ты бы спросил у него, какая снасть-то сему подобна? Разве толчея?.. Дурак! Сравнял мертвую махину с человечеством.

– А ведь так оно и выходит-с на самом-то деле, - заметил сын бакалейщика.

– Вот, вот, - подхватил Федосей Лукич.

– А какой вывод?
– крикнул старик, осердясь.
– Ты, Харлаша, вызвался, ну-кось, докажи, какой вывод?

– Дозвольте рассмотреть, - мягко сказал Харлаша и шероховатым, гостинодворским языком, тем более странным, что ссылался на Бокля и Маколея, начал объяснять, почему сравнение кажется ему "похожим".

– А какой из этого вывод?
– повторил Илья Финогеныч.

– Вывод один-с: противоборствовать, - ответил Харлаша.

– Вот то-то!.. В смысле картины похоже, но отнюдь не в смысле того, что так и быть надлежит. Бывают времена, подлинно ужасаешься, когда видишь махину общежития, - ужасаешься за мечту о благе... Махина сильна, крепка, жестока; мечта без союзников, без власти... Ну, что же - руки покладать? Гасить мечту? Идти по стопам Молчаливых?

Старик помолчал и злыми, блестящими глазами обвел гостей. Одинокая виолончель рыдала где-то вдали, наполняя пространство тоской, негой, страстью, звала куда-то, пела о чем-то мучительно-сладком и недоступном.

– Никак!
– продолжал Илья Финогеныч, и голос его дрогнул, проникся каким-то торжественным выражением.
– Малый желудь дает рост и становится ветвистым дубом.

Вот в этом прозревай подобие. Вряд ли кто надеется, сажая дуб, укрыться под его тенью, а сажают же. Кому же готовили прохладу? Потомству. Так и с мыслями добрыми... Нет той мысли, которая не возросла бы и не дала плод. Обратись к истории, вспомни Новикова и Радищева... То ли была не страшна махина крепостного права?

Однако не усомнились, дерзали противуполагать махине мечту, сеяли... И мы пожинаем плоды! Теперь, слава Александру Второму, пути открыты, нива вновь вспахана, способа даны... Подражай доблестным людям, долби невежество - и вперед!.. Лелей мечту о благе человечества... Воссияет, воссияет!
– Он высоко откинул руку и, театрально, по-старомодному выговаривая стихи, произнес: